Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 39)

Отдушиной оставалась пневматика. С редуктором я возился в редкие часы уединения. Дьявол крылся в тончайших настройках: давлении, возврате, чувствительности клапанов. Теоретически механика на металле мгновенно начинала капризничать хуже великосветской барышни. Перепробовав десяток мелких корректировок и едва не запоров отличную латунную болванку, я заставил себя отложить инструмент на сутки. Именно из таких микроскопических побед складывалась надежность всего устройства.

Кулибин тем временем развлекался в своем репертуаре. В очередном послании старик сообщил об улучшении здоровья. В следующем — обругал надоевших лекарей. А последняя депеша содержала интригующий анонс почти готового «сюрприза». И ни единой лишней зацепки. Покрутив последнюю записку в руках, я покачал головой. Умение хранить партизанское молчание до победного конца оставалось визитной карточкой изобретателя. Пытаться заранее разгадать его инженерные ребусы — пустая трата времени. Результат переплюнет любые догадки.

Посреди этой суеты назрел визит к Воронцову. Требовалось изредка покидать свою уютную берлогу ради светских раутов. Оседая в мастерской над железяками, легко потерять связь с реальностью и пропустить момент, когда внешний мир совершит очередной крутой поворот.

У графа царил привычный комфорт, который был таковым после женитьбы на Варваре. Отличная кухня, содержательная беседа, минимум случайных лиц. Варвара мастерски дирижировала разговором, удерживая тон. Алексей Кириллович дал мне спокойно пообедать, непринужденно прошелся по столичным сплетням, после чего выдал главное.

— Вокруг вас стало слишком тихо.

Вот так вот, Толя. Отложив вилку, я поинтересовался:

— Это дурной знак?

— Тревожный, — отозвался Воронцов. — Прежде Саламандру вечно сопровождал какой-то шлейф: слухи, чужие интриги, суета. Нынешний штиль вокруг столь приметной фигуры вызывает у меня закономерные опасения.

— Ожидаете неприятностей?

— Кто-то явно затаился. Рекомендую держать ухо востро.

Граф ограничился констатацией факта. Обладая звериным чутьем на скрытые угрозы, он просто обозначал проблему вслух, избегая лишнего драматизма.

Сменив тему, я вспомнил об одном деле, в котором он мог помочь. Требовалось навести справки об Александре Самойловиче Фигнере. Офицер, точное местонахождение неизвестно. Нужна была любая ниточка, позволяющая к нему подступиться.

Воронцов слегка нахмурился, явно перебирая в уме картотеку связей. Имя ему было не знакомо, кажется.

— Узнаю, — произнес он после паузы. — Действующего военного найти вполне реально.

Большего и не требовалось. А что особо радовало, так это его полная незаинтересованность о том зачем Фигнер мне. Воронцов в своем репертуаре.

Возвращался я уже в густых сумерках в сопровождении Вани. Теплый вечерний воздух совершенно не спасал от мерзкого холодка, поселившегося где-то под ребрами после разговора с графом. Пальцы задумчиво поглаживали саламандру на набалдашнике трости. Фасад моей жизни выглядел безупречно. Стройка кипела, редуктор доводился до ума, Прошка носился ураганом, мастерская приносила доход.

Тем контрастнее на этом благополучном фоне звучало предупреждение Воронцова.

Затянувшаяся тишина редко предвещает что-то хорошее.

С наступлением сентября я вновь столкнулся с проблемой кадров. Архангельское пожирало вовсе не деньги, эта стройка перемалывала людей.

Откомандировав туда партию толковых, рукастых мастеров, я вскоре лишился еще двоих. Следом на месяц застрял специалист, обещавший обернуться за неделю. Ювелирный дом ощутимо обезлюдел. Знаете это тягостное чувство в хорошей мастерской? Один верстак молчит, соседний пустует, а за третьим гнет спину человек, которого сейчас отчаянно не хватает на совершенно другом участке.

Пришлось снова занимать место в производственной линии. Барские визиты на полчаса ради раздачи ценных указаний отменялись; предстояло полноценно впрячься в работу Дома Саламандры. Погружение в рутину поначалу вызывало раздражение. Ювелирка мне отнюдь не наскучила. Просто я успел обрасти масштабными делами — чертежами, редуктором, великосветскими интригами — и вдруг оказался вновь прикован к ювелирному дому.

Впрочем, раздражение быстро улетучилось. Хорошее ремесло сродни любимому штихелю: пока пылится в футляре — вроде и не тянет, но стоит лечь в ладонь, как пальцы сами вспоминают забытый восторг.

К осени атмосфера Дома Саламандры неуловимо изменилась. Статус обычной добротной мастерской остался в прошлом; теперь на нас работала репутация. Клиенты покупали право небрежно бросить в гостиной: «Это заказывали у Саламандры». Они жаждали прикоснуться к легенде, старательно раздуваемой половиной столицы. Подобные мифы отлично питаются суетой.

Львиную долю этого административного хаоса вывозила на своих плечах мадам Лавуазье. Лишенная тщеславия и замашек «второй хозяйки», француженка материализовывалась ровно там, где назревал очередной кризис. Возникшую проблему в виде нетерпеливой дамы она умела обработать так, что клиентка оставалась искренне благодарной. Чрезмерно болтливым и туговатым на ум заказчикам управляющая одним движением выкладывала такие образцы, что люди либо мгновенно умнели, либо благоговейно замолкали. Дорожайший, между прочим, талант. Я как-то заметил ее вознаграждение в своих документах — немало, конечно, но она сполна отрабатывала каждый нолик в ведомости.

Ее подопечные тоже заматерели. Оставив в прошлом суету и восторженный трепет перед знатью, девчонки демонстрировали столичную хватку. Первая выучилась держать лицо лучше иных светских львиц. Вторая подавала украшения с грацией потомственного ювелира. Третья освоила главный навык нашей профессии: слушать слова клиента, безошибочно выхватывая их реальный смысл.

Кадровый голод вынуждал меня браться за заказы, которые прежде ушли бы моим мастерам. Как назло, повалили клиенты с запросами, требующими деликатного подхода и мозгового штурма.

На днях заглянула тридцатилетняя особа с характерной усталостью во взгляде. Обеспеченная жизнь, солидный муж, и явное изнеможение от борьбы с красивыми и непрактичными вещами. На стол лег изящный французский браслет. Тонкая работа, чистейшие камни, невесомое золото и застежка, созданная самим дьяволом — эффектная в бархатной коробке и никакая на живом запястье.

— Он дважды расстегивался, — пожаловалась дама. — А в театре я едва его не потеряла.

Подцепив браслет я вскрыл устройство замка. Корень зла крылся в самом подходе: заграничный мастер бился за чистоту линий, наплевав на анатомию человеческой руки.

— Эту штуку проектировал эстет с отвратительным характером, — вырвалось у меня.

Она рассмеялась:

— Вы говорите так, словно знакомы с ним лично.

— Я прекрасно знаю эту породу.

Избегая пространных лекций, я наглядно продемонстрировал проблему, показав распределение нагрузки при движении руки. Требовалось перекроить замок, сохранив фасад и добавить скрытую точку удержания. Надежный механизм обязан был страховать драгоценность, пока публика любуется камнями.

Настороженность клиентки испарилась после демонстрации подобного фокуса на старом образце.

— Выходит, он будет сидеть плотно?

— Вполне, если только вы не вздумаете переплывать в нем Неву.

Ради таких моментов и стоит коптить небо в мастерской. Человек внезапно осознает: роскошную вещь можно носить без ежедневной борьбы.

Следующий визитер порадовал еще больше. Молодой, небогатый, но упрямый офицер искал подарок невесте. Бюджет явно трещал по швам, угрожая вылиться в покупку цветастой безвкусицы. Парень выложил на прилавок массивный материнский медальон, попросив сделать его «понежнее». За этой типичной формулировкой обычно скрывается абсолютная каша в голове заказчика.

Откинув створку, я осмотрел старую, тяжеловесную работу, больше подходящую для тайника, чем для девичьей шеи.

— Утонченность здесь не поможет, — отрезал я. — Требуется иной подход.

Военный обескуражено уставился на меня.

Пришлось разложить всё по полочкам: спилить лишний металл, истончить петлю, избавиться от топорной защелки. Вместо двух громоздких створок оставить одну аккуратную рамку. Старая вещь требовала уважения; ей надлежало хранить память о матери, исключая вульгарное желание пустить пыль в глаза молодой жене тоннами лишнего декора.

Переварив информацию, офицер неуверенно уточнил:

— А это будет красиво?

— Это будет лучше, чем красиво. Украшение приобретет характер.

За это я и люблю свое ремесло. Попутно с выправлением металла удается немного выправить самого человека.

Романовы еженедельно отъедали законную долю моего времени. Ламсдорф после памятного урока на полигоне благоразумно исчез, позволив дышать свободнее. Николай сделался внимательнее, Михаил — шумнее и искреннее в своих промахах. Как-то мимо прошли цифры за мое наставничество — любой другой жил бы только за счет этого, но у меня уже за плечами формировался значительный капитал. Только вчера Варвара сообщила, что увеличила набор учеников на гранильную фабрику и отправила еще учеников в Архангельское, чтобы те набрались опыта. И все это приносило существенный доход. Во мне же проснулся хомяк. Мне хотелось подкопить какую-то сумму для будущего отряда и для самой войны.

Осень пронеслась галопом. Сентябрь еще баловал светом, однако в октябре камни на столе приобретали холодный блеск. К ноябрю утро посерело, город просыпался тяжело. Едва открыв глаза, я уже обнаруживал на рабочем столе три свежих проблемы и одну старую, категорически отказывающуюся сдыхать.