Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 37)

Следом шли соединения.

Кожа отпадала сразу: с водой она еще справляется, однако воздух под высоким давлением рано или поздно найдет слабое место. Газ вообще тварь на редкость ехидная. Он просочится туда, куда вода даже не взглянет. Микроскопическая раковина, крохотная заусеница на резьбе, халтурная притирка конуса — распишитесь и слушайте издевательское шипение, оплаченное чужим потом на рычагах насоса и вашим личным временем. Требовался исключительно жесткий металл, безупречные конусные посадки и сменные прокладки.

Я записал: медь, свинец, притирка.

Мягкая прокладка изумительно компенсирует капризы старого, усталого металла. Вдавилась, села по месту, обжалась — держит намертво. Ювелиру возиться с таким материалом откровенно приятно, это моя родная стихия. Там, где обычный кузнец махнет рукой, я вооружусь лупой и потрачу пару часов на доводку поверхностей. Раньше подобная педантичность казалась мне старческой причудой. Но это профессиональная деформация, которая грозила стать ключом к успеху.

Очередь дошла до баллона.

Здесь ручка заскользила заметно медленнее. Материал очевиден. Кованая сталь. Индивидуальная выделка. Толстые стенки при скромном внутреннем объеме.

Саламандра на трости одобрительно блеснула на свету. Я прикрыл глаза, мысленно взвешивая предмет в руке. Тяжелый, идеально гладкий, с глубокой нарезкой у горловины. Один вкручен в винтовку. Парочка покоится в ранце стрелка. Основной боекомплект дожидается у компрессора.

На бумагу легли новые строчки: Один резервуар в оружии. Два запасных при себе. Склад на базе.

Вместе с этими стальными цилиндрами на свет рождалась концепция целого спецотряда. Вырисовывалась крошечная мобильная группа, привязанная к технической базе, подобно артиллерийской прислуге возле орудия. Правда, пушка накрывает площади, этим же ребятам предстоит работать точечно. Глубинная разведка, трофейные мундиры, французский говор, подзорные трубы, глазомерная оценка дистанции, выстрел, мгновенный отход, смена лежки, возвращение к насосу. Война, очищенная от барабанной дроби и сверкающих эполет. Война в самом ее циничном проявлении, когда один профессионал выслеживает другого по характерному жесту, профилю или особой посадке в седле.

Я задумчиво потер висок. Идея обрастала мясом, весьма дурно пахнущим мясом. Следовательно, вектор выбран абсолютно верно. А сколько вопросов будет к машине и возможности скрыться? Машина-то не бесшумная. Ладно, об этом потом. Сейчас надо довести до ума пневматику.

Оставался ствол. Классический огнестрел вновь возник перед мысленным взором в качестве немого укора. Добротный ствол — половина успеха любой кампании. Качественная трубка для дымного пороха подразумевает фантастическую выносливость, зеркальную чистоту обработки и способность выдерживать сотни выстрелов в адском температурном режиме, зарастая агрессивной копотью. Пневматическая схема выглядела понятнее. Рабочее давление иное, термические нагрузки отсутствуют. Режим эксплуатации кардинально отличается. Безусловно, кучность по-прежнему стоит во главе угла, канал ствола обязан сверкать полировкой, а нарезы просятся сами собой, хотя и не факт что нужны — это уже на образцах проверим, как и пули. Зато весь этот комплекс задач лежал в пределах моей личной компетенции.

Допустим, я выжму заветные восемьдесят атмосфер, резервуар выдержит, ствол получится идеальным, а пуля полетит строго по заданному вектору. Воздушная винтовка всё равно не станет царицей полей. Грубая пороховая дубина сохранит свое господство там, где требуется сокрушительный удар и стопроцентное пробитие. Крошить телеги, сносить оконные ставни, дробить кости навылет продолжит классический огнестрел. Пневматике предстоит стать скальпелем, тонким шилом.

Эту концепцию требовалось принять всем сердцем, иначе однажды я сорвусь и потребую от системы невозможного.

Я с нажимом вывел: Цель — конкретный человек, подлежащий тихой ликвидации.

Накатившее спокойствие удивило меня самого. Все элементы обрели строгие пропорции. Выбор сжатого воздуха диктовался спецификой задачи, где пороховой выхлоп ставит крест на операции в момент нажатия спускового крючка. Система Жирардони давно подтвердила жизнеспособность подобного оружия. Моя миссия заключалась в другом: доказать, что в умелых руках, опираясь на таланты Кулибина и десяток хладнокровных стрелков, этот инструмент способен парализовать управление целой армией противника.

Я долго созерцал исчерканные листы, пока не уперся лбом в очередную фундаментальную проблему.

Предположим, резервуар забит под завязку требуемыми атмосферами. Первый свинцовый подарок уходит в цель по одной баллистической кривой, второй — по измененной, третий — падает под ноги. С каждым новым выстрелом давление неизбежно поползет вниз.

Выход я уже придумал ранее. Редуктор.

Территория, оставляющая далеко позади ствольные стали и баллистику. Именно здесь слепой, запертый в стальной колбе воздух обязан укротить свою ярость, выдавая строго дозированный импульс при каждом выстреле. Грубая мощь должна трансформироваться в точность. В этом крошечном узле исход решает мастерство филигранной доводки поверхностей.

Склонившись над девственно-чистым участком бумаги, я созерцал пустоту, ожидающую первого штриха. Круг замкнулся. Технологии грядущих веков уперлись в классическую ювелирную работу.

Утверждение этого термина на бумаге словно приглушило звуки в лаборатории. Для здешней эпохи, да и для самой бумаги, термин выглядел чужим.

Огромный резервуар копит энергию, насос ее туда загоняет, ствол направляет пулю. Великолепно на чертеже. В реальности же вся эта красота летит к чертям собачьим при нестабильном давлении. Первый выстрел бьет резко, второй уже ленится, третий живет собственной жизнью, четвертый превращается в гадание на кофейной гуще. Стрелок начинает зависеть от капризов стравленного воздуха, полагаясь исключительно на слепую удачу.

Подобный балаган совершенно недопустим.

Я принялся набрасывать схему, руководствуясь сугубо ювелирным подходом к созданию новой оправы. Прижим, рабочий ход, посадочное седло. Усилие требовалось рассчитать с маниакальной точностью, исключая малейшие допуски на «авось». Бушующее в баллоне давление на выходе обязано раз за разом превращаться в ручную силу. Боец должен верить этому механизму безоговорочно, точно так же, как я доверяю надежности крапанов, зажимая в них бриллиант.

Ручка со стуком легла на стол. Слава создателю, лезть в дебри классического оружейного дела не придется. Металлургия, стандартизация замков, химия порохов — эта бурная река безжалостно перемолола бы одинокого упрямца с подвальной мастерской.

Создание редуктора, напротив, возвращало меня в зону абсолютного комфорта. Микроскопические ходы, зеркальные поверхности, интуитивное понимание усилия на кончиках пальцев. Умение заставить механизм работать на тех мизерных зазорах, которые грубый глаз попросту проигнорирует. Никакого насилия над собственной натурой — квинтэссенция моего многолетнего опыта.

Я отложил лист со схемой редуктора с разных сторон.

Важность винтовки неоспорима — пули, насосы и железо никуда не исчезнут. Однако первоначальный замысел перерос чертежную доску.

Итак, допустим я смог сделать снайперскую винтовку. Теперь вопрос в людях.

Первыми появляются двое: наблюдатель и стрелок. На плечах первого лежат маршруты, приметы, местный говор, пароли, график движения обозов вкупе с излюбленными местами перекуров вражеских артиллеристов. Напарник тем временем сливается с рельефом, терпеливо выжидая появления конкретной мишени. Отработав, двойка растворяется в лесу. Вскоре их сменяют другие — упакованные в трофейные мундиры, сыплющие парижским арго, наделенные непробиваемой наглостью, присущей абсолютно уверенным в своем маршруте профессионалам.

В этой авантюре меня привлекала возможность управлять хаосом войны.

Классическая бойня отличается прямолинейностью: ровные шеренги, барабанный бой, грохот калибров, сизый дым и бесконечные обозы. Масштаб виден за версту, сохраняя иллюзию честного столкновения. Теневая сторона конфликта выглядит иначе. Здесь тысячные маршевые колонны пасуют перед единственным диверсантом, оказавшимся в нужной точке пространства в идеальное время. Одинокий курьер. Скучающий у батареи офицер. Высматривающий позиции наблюдатель. Штабная крыса, завязывающая на себя критически важные нити командования. Достаточно перерезать всего одну струну, чтобы механизм начал клинить.

Взгляд снова прикипел к чертежам.

Люди — самый важный ресурс. Кто в Отечественную войну мог бы выполнить мою задачу? Толстого и его команду пока не трогаем. Я нахмурился, а потом хмыкнул.

Фигнер.

Этот офицер чувствовал нерв боевых действий инстинктивно. Добыча языков, маскировка, наглость, граничащая с безумием. Способность проникать во вражеский лагерь. Фигнер придет к действенной тактике. Его маниакальное желание убить Наполеона, к которому питал он фанатическую ненависть, будет отличным топливом для этого отряда.

Следом на ум пришел Чернышев. Принципиально иная порода, виртуоз салонных интриг, способный из обрывков фраз сплести разведывательную сеть. Оголенный нерв империи. Если Фигнеру спецотряд подарит длинную смертоносную руку, то Чернышев получит всевидящие глаза. Синтез существующих ресурсов с недостающими технологиями переводил проект из категории стариковских игрушек в разряд серьезных геополитических аргументов. Нет, все же Чернышев птица иного полета, ему мой отряд без надобности.