Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 32)

До полноценного архитектурного чертежа этим наброскам предстоял долгий путь. Однако на бумаге пульсировало нечто ценное, эдакая концепция будущего дома.

Накрыв ладонью верхний эскиз, Элен подняла на меня удивительно ясный взгляд:

— Отлегло. Дышать стало свободнее.

— Появление цели всегда обладает лечебным эффектом.

— Безусловно. Старая усадьба превратилась в пепел. Прекрасный повод возвести на её месте нечто, превосходящее самые смелые ожидания.

За окном уже начинало смеркаться. Я собрал листы в ровную стопку, перевязал шнурком и подал Элен.

Она взяла их обеими руками, очень аккуратно.

— Если ты и дальше будешь так разгоняться, — сказала она, — я получу настоящую крепость.

— После пожара, — ответил я, — разница невелика.

— Нет, — сказала Элен. — Крепость — это когда прячутся. А я прятаться больше не хочу.

Сказано было спокойно и мне это понравилось.

Я проводил ее в переднюю. Там уже ждал плащ, шаль, карета у крыльца, кучер на козлах, обычный вечерний порядок. Элен надела перчатки, взяла свои листы под локоть и на миг задержалась у двери. Она грустно улыбнулась и чуть толкнула меня внутрь, под тень двери, и впилась поцелуем. В груди разжегся огонь, перехватило дыхание. Вот ведь чертовка.

Элен резко сделал шаг назад, весело усмехнулась и шепнула:

— Спасибо тебе!

После этого она пролетела в сторону кареты и юркнула внутрь.

Я постоял на крыльце, пока карета не скрылась за воротами, потом вернулся в дом.

Да уж, Толя, никогда ты не поймешь этих женщин. Даже двух жизней мало для этого.

Мне захотелось в лабораторию. Там хоть все понятно. Металл тяжелый, клей липкий, дерево сохнет, если его оставить в покое, пружина либо держит, либо нет. Никаких полутонов и никакой необходимости угадывать, что человек на самом деле имел в виду. Благодать.

Я шел туда уже с тем приятным чувством, которое бывает после правильно прожитого дня. Пневматика меня ждала. Очень хорошее состояние. Когда дел больше, чем часов, а в тебе еще есть охота их делать.

Я открыл дверь лаборатории и остановился.

Посреди комнаты сидел Доходяга.

Этот хитрец сидел прямо, хвост обернут вокруг лап, морда спокойная, глаза полуприкрыты. Вид у него был такой, будто это не моя лаборатория, а его личная приемная, и я, явившись без доклада, обязан сперва понять, с чем пришел.

— Ну? — сказал я. — Что еще?

Он посмотрел на меня очень внимательно, потом перевел глаза в сторону.

Я тоже посмотрел.

В корзине для ветоши копошились еще два котенка.

Я несколько секунд молчал. В какой-то момент я пытался убедить себя в том, что у меня галлюцинации.

— Да ты издеваешься, — сказал я наконец.

Доходяга моргнул.

Мне кажется, этот мерзавец проверял систему. Принес одного, посмотрел, что будет. Убедился, что котенка не вышвырнули, согрели. Еще и Прошка при деле. В доме никто не кричит, не машет веником и не гонит его. И после этого осмелел и дотащил остальное.

Я подошел ближе и посмотрел в корзину. Один котенок был серый, с темной полоской по спине. Второй почти рыжеватый, совсем мелкий, с розовым носом и недовольной мордочкой. Оба живые, судя по виду, тоже из той партии, которую Доходяга решил пристроить ко мне в семейство.

— То есть первый был пробным, — сказал я, глядя на кота. — Разведка. Проверил, можно ли сюда сдавать товар, и наладил поставку.

Доходяга даже усом не повел.

Вот теперь я рассмеялся и осторожно поднял корзину.

— Ладно, — сказал я. — Раз уж притащил, не выгонять же на улицу. Пойдем к Прошке. У него теперь, вижу, будет частная практика по уходу за твоими отпрысками. Не кот, а кукушка.

Доходяга пошел впереди меня к двери, с полной уверенностью, что все происходит именно так, как он и рассчитывал.

Глава 15

Утро в доме началось с тонкого и настойчивого писка. Еще спускаясь по лестнице, было понятно, что за ночь кошачье хозяйство окончательно окрепло, и теперь эта орава требует внимания.

Приоткрыв дверь к Прошке, я застал его бодрствующим. Растрепанный, худой, с красными глазами и сползшим на колени одеялом, он сидел в постели. Перед ним в выстланной шалью корзине возились сразу три котенка, и охранял он их с такой серьезностью, словно ему поручили управление целым казенным заведением.

Рядом, подогнув лапы под грудь, возвышался Доходяга — вел строгий надзор.

— Ну, как тут у нас? — спросил я с порога.

Прошка вскинул голову и отчитался:

— Первый поел. Второй спит. Третий опять орет.

Один из пушистых комков и впрямь заходился сердитым воплем. Мелкий, зато с характером. Другой молча возился в тряпках. Третий же дрых.

Заглянув в корзину, я убедился, что Прошка всё устроил как надо. Усатый зверинец выглядел вполне живым, с влажными носами и сытыми животами.

— Сам как? — спросил я.

— Лучше.

— Кашель?

— Немного.

— Голова кружится?

Он слегка поморщился.

— При резком подъеме.

— Значит, не двигайся резко.

Крыть ему было нечем. Мальчишка осторожно погладил самого горластого котенка пальцем по спине. Подобная картина откровенно радовала. Оставив его греть и сторожить пушистую бригаду, я пообещал зайти позже.

В столовую я спускался в приподнятом настроении. На столе дожидались чай, свежий хлеб, сыр и варенье, а у окна Варвара перебирала солидную стопку писем.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Слышала, у вас в доме открылся зверинец.

— Пока ограничились кошачьим отделением, — ответил я, отодвигая стул. — Заведует им Прошка под надзором Доходяги.

Варвара придвинула ко мне корреспонденцию.

— Тут вам и благодарности, и угрозы, и государственные нежности.

— В таком порядке?

— Практически.

Верхний конверт щеголял почерком Беверлея. Знакомый врачебный тон искусно маскировал восторг под старческое ворчание. Новый личник пришелся «в высшей степени кстати». Ее высочество, пребывая в полном восхищении, забросила переписку и беспрерывно крутилась перед зеркалом, всячески препятствуя правильному медицинскому наблюдению. Кожа оставалась спокойной, посадка идеальной. Следовательно, конструкция сработала на отлично, обрекая бедного доктора на общество чрезмерно жизнерадостной пациентки.

Я хмыкнул, перечитывая особенно сердитый пассаж про ее хорошее настроение.

— Что-то интересное? — поинтересовалась Варвара.

— Беверлей страдает. Значит, работа выполнена на совесть.