Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Екатерина (страница 12)

Сравнение напрашивалось само собой: ладонь скользит по струганой доске совсем иначе, чем по сырому дереву. Если путь идеален, вся энергия уходит в дело.

Нарезы соблазняли возможностью стабилизировать полет, закрутив пулю. Выгода была очевидна, однако я вовремя осадил себя, не желая хвататься за всё сразу. Безупречно отполированный гладкий канал уже представлял собой колоссальный шаг вперед по сравнению с мушкетным ширпотребом. Нарезы — это отдельная технологическая вершина, до которой еще предстояло дорасти.

Привычную свинцовую сферу пришлось отбросить. Шар удобен в заряжании, но в вопросах баллистики он — символ лени. Для подлинной точности требовалась вытянутая форма, эдакая разумная конструкция, послушно принимающая толчок воздуха и сохраняющая энергию на дистанции. Но тут же пришлось одернуть себя во второй раз: длинная пуля любит порядок и вращение, а гладкий ствол не склонен дарить ей ни того ни другого. Значит, на первом опыте лучше было бы выбрать одно из двух — либо гладкий канал и более простую пулю, почти шаровую, зато предсказуемую, либо уже нарезы со всеми вытекающими муками изготовления. Я отмел идею легкого снаряда с «юбкой» — для дальнего выстрела он слишком быстро сдает позиции. Подобные вещи хороши для ближней потехи и тира, а не для разговора с человеком через большое поле. В предельном замысле мой выбор — плотная, вытянутая пуля малого калибра.

В этот момент логическая цепочка окончательно замкнулась. Компактный баллон хранит потенциал, клапан дозирует его с аптекарской точностью, ствол направляет импульс без потерь, а пуля доносит его до цели. Ни одной лишней детали. Никакого декоративного балагана.

Я больше не пытался «улучшить ружье» или «подправить мушкет». Рождался принципиально иной способ мышления о выстреле. Пока мир вокруг лупил грубой, дымной силой, я нащупал путь управляемого, хирургического воздействия.

Прошка во сне буркнул что-то. Глядя на его безмятежное лицо, я на миг ощутил укол зависти к этой детской чистоте. В моей же голове работа шла на полных оборотах. Малый баллон, клапан, ствол, пуля — я видел их на верстаке, собранные мастером на строгую меру.

Становилось немного не по себе. Столь стройная идея — опасный знак, свидетельствующий о том, что главная трудность пока просто не назвала своего имени. Металл не любит, когда его считают побежденным заранее.

Я с иронией подумал о том, что еще час назад я говорил о стандартизации, а в итоге пришел к тому, что буду делать ювелирные вещи, не способные стать серийными прямо сейчас. И, быть может, в этом даже таилась своя правда: армия живет массовостью, но охота на полководцев всегда была ремеслом немногих.

Я мысленно представил свое снайперское оружие на пневматике. Прежняя громоздкая машина окончательно разобралась в моих мыслях на запчасти, чтобы собраться заново. Однако, как часто бывает с идеями, которые начинают нравиться слишком рано, в схеме обнаружился критический изъян.

Стоило окинуть взглядом всю цепочку — баллон, клапан, ствол, пуля, — как сразу бросилось в глаза то, что система дееспособна только до первого, в лучшем случае до второго выстрела. Дальше неизбежно начинался технологический подлог. Запас воздуха в резервуаре ограничен, и каждое срабатывание клапана неизбежно снижает давление. Начальная мощь будет таять, пуля пойдет по иной траектории, и все рассуждения о кучности и «хорошем стволе» можно будет смело оставить для каминных посиделок.

Прецизионный инструмент не имеет права на непредсказуемость.

Прикрыв глаза, я привычно пошел от противного, препарируя слабые места. Самым очевидным, но тупиковым путем виделось увеличение объема баллона. Огромный резервуар сделал бы падение давления менее заметным, однако он неизбежно вернул бы меня к «тележной» логике пожарного насоса — тяжести, неповоротливости и громоздкости. Я же стремился к личному оружию, а не к артиллерийскому парку на конной тяге.

Хитрости с настройкой хода клапана тоже не давали радикального решения. Можно попытаться дозировать порции, надеясь, что разброс окажется терпимым, однако сама проблема никуда бы не делась. Пока давление в баллоне выше рабочего, клапан будет бить сильнее; как только оно упадет — импульс ослабнет. Пытаться скрыть этот порок за счет подбора массы пули или упругости пружин означало плодить технологические «костыли». В моем возрасте уже поздно заниматься самообманом: если вещь требует постоянных уговоров, значит, конструкция порочна в самой своей основе.

Проблема таилась в способе подачи. Я совершил дилетантскую ошибку, попытавшись запитать ствол напрямую из главного резервуара. В такой системе «источник силы» живет своей хаотичной жизнью, меняясь с каждым мгновением. Для стабильного результата требовалась иная архитектура.

Сев ровнее, я почувствовал, как догадка обретает четкость.

Между основным баллоном-кладовой и стволом обязан появиться промежуточный узел. Малая рабочая камера, которую система будет наполнять до строго определенного уровня перед каждым выстрелом. Нельзя лить «на глазок» из огромной бочки, если хочешь добиться повторяемости — сначала нужно отмерить порцию в мерную чашу.

Однако и просто поставить камеру было недостаточно. Её требовалось наполнять до идентичного давления, независимо от того, сколько воздуха осталось в основном резервуаре. Следовательно, необходим механизм, способный усмирять энергию главного запаса, отсекая лишнее и пропуская дальше лишь ровную, калиброванную дозу.

В этот момент меня накрыло то самое специфическое возбуждение, которое знакомо мастеру, нащупавшему сердцевину сложной задачи.

Редуктор.

Это слово из XXI века впитало в себя всю технологическую сложность затеи. Подобный механизм невозможно изготовить с пьяной удалью — он требует ювелирной точности, безупречной притирки кромок и филигранной настройки пружин. Малый ход, опорная площадь, герметичность — всё, чем пренебрегают в грубом ремесле, здесь становилось критически важным. Именно этот крошечный «сторож» между запасом и стволом должен был превратить хаос сжатого воздуха в послушную меру. Я даже невольно вспомнил одну почти игрушечную, но злую по замыслу вещь из будущего — охотничью пневматику тонкой работы, которую довелось однажды видеть у знакомца. Там весь секрет тоже прятался не в грубой силе насоса и не в толщине железа, а в маленьком упрямом узле, который отмерял воздуху ровно столько, сколько требовалось для одинакового выстрела. Снаружи — всего лишь ружье. Внутри — почти часовое искусство. Именно это делало саму мысль такой опасной и такой соблазнительной.

Огнестрел хорош для армии, потому что армия прощает грубость. Ей нужны тысячи стволов, терпящих грязь, дождь, дурного солдата и спешку. Но там, где ценность имеет один-единственный выстрел по человеку, которого охраняют сотни, достоинства меняются местами. Дым становится пороком. Грохот — доносчиком. Вспышка — демаскировкой стрелка. И вдруг выясняется, что воздух, лишенный пороховой ярости, лучше подходит для поставленных задач снайпера.

Да, такая вещь капризна. Да, ее не дашь в руки рекруту. Да, насос и баллоны — морока. Но мне и не нужен полк. Мне нужен небольшой отряд. Да, при нем будет машина, которая будет заправлять баллоны. Да, мне придется быть при отряде, чтобы мигом починить возможную поломку. И да, машина Кулибина прямо напрашивается для таких дел.

Я осторожно выдохнул, боясь спугнуть картину будущего устройства. Мысленно я уже начал вытачивать детали редуктора, определяя допуски и посадки, и вместе с тем ясно понимал: это будет не оружие для полков, а дорогой, капризный, штучный зверь, требующий ухода, дисциплины и рук, которые понимают, что держат. Но для небольшой команды охотников за маршалами большего и не требовалось. Как вдруг карету сотряс резкий рывок. Прошка вздрогнул.

Снаружи, совсем близко, раздались голоса.

Экипаж остановился.

Глава 7

Карету так встряхнуло, что Прошка съехал с сиденья. Я сам приложился плечом о стенку и в первый миг подумал о самом неприятном. Снаружи послышались голоса, я прислушался. Слишком собранно для пьяных и слишком спокойно для разбоя.

Раздался голос, который я сразу узнал:

— Ваня, стой смирно. Свои.

Я выдохнул.

— Ну разумеется, — сказал я себе под нос. — Кому же еще.

Дверца распахнулась, в карету влез Федор Иванович Толстой — весь на позитиве, веселый, довольный собой и с таким видом, будто ночная дорога существовала только для того, чтобы он мог на ней внезапно появляться. За ним показался Давыдов. Этот тоже был в отличном духе, от него вообще редко веяло унынием.

— Ага, — сказал Толстой, устраиваясь напротив меня. — На месте. Жив. Не сбежал. Хорошо.

— Федор Иванович, — ответил я, — ты бы ради приличия хоть раз постучал.

— Я постучал, — сказал он. — Или нет, не важно.

Давыдов забрался следом и в карете сразу стало тесно. Толстой высунулся наружу и крикнул Ивану:

— В город. Живо, голубчик.

Меня это кольнуло. Я хотел засесть в лаборатории, набросить чертеж редуктора. А граф все планы переигрывает. Только спорить с Толстым бессмысленно и я только буркнул:

— А если я не хочу в город?

— Хочешь, — сказал Толстой.

— А если нет?

— Тогда тем более хочешь.

Давыдов засмеялся.

— Не мучайся, Саламандра. От Федора Ивановича проще сразу ехать, чем спорить.