Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 21)
— Ваше превосходительство, полагаю, вы судите о чужих нуждах, опираясь на… собственный, кхм, стесненный опыт, — я повернулся к нему всем корпусом, стирая с лица дежурную улыбку. Мой оценивающий взгляд бесцеремонно прошелся по его мундиру, отмечая потертые манжеты и заштопанный воротник, которые не могли скрыть даже сияющие награды. — Варвара Павловна управляет капиталом, оборот которого вызвал бы зависть у половины банкирских домов Невского проспекта. Ее деловая хватка — фундамент нашего общего процветания. И, признаться, я доверяю ее финансовому чутью больше, чем мнению иного генерала в вопросах… скажем так, армейской кассы и дисциплины.
Намек на его следствие, спасибо Алексею Кирилловичу, будто прибил старика. Где-то справа отчетливое «хм» выдало кого-то из осведомленных штабных. Генерал окаменел. Атака захлебнулась. Он планировал унизить слабую женщину, а налетел на монолитный фасад богатого влиятельного клана. Продолжать перепалку означало публично вывернуть карманы и выставить собственную нищету на всеобщее обозрение.
— Любопытные… нравы нынче пошли, — бросил он.
Резко развернувшись через левое плечо, Остен-Сакен зашагал прочь, стараясь не встречаться глазами с окружающими, которые теперь смотрели на него не с почтением, а с ехидным любопытством.
А ведь он мог мне насолить. Не на дуэль вызвал бы, конечно, но все же. В любом случае, какая-никакая слава обо мне уже ходит, раз целый генерал, пусть и мерзкий казнокрад, не рискнул связываться со мной.
Варвара шумно выдохнула, словно выпустила пар из перегретого котла. Воронцов подошел к ней, молча сжав её пальцы в своей руке. Я же салютовал ей бокалом.
— Блестящая партия, партнер. Вы держали оборону, как ветеран гвардии.
Первые аккорды музыки сняли напряжение, висевшее над нашей группой. Гости, потеряв интерес к несостоявшейся драме, потянулись в центр зала. Сделав глоток, я почувствовал, как адреналин медленно уходит, возвращая способность хладнокровно анализировать обстановку. И тут мой взгляд зацепился за фигуру у противоположной стены.
Он ничем не выделялся из пестрой толпы, и именно это настораживало. Молодой человек, одетый с подчеркнутой, строгой элегантностью — ничего лишнего, но каждая деталь костюма стоила целое состояние. Он вел неспешную беседу с пожилым графом Строгановым, однако поза его выдавала неестественную легкость. Так стоит фехтовальщик перед выпадом, так балансирует канатоходец. В этом зале, наполненном грубой и кичливой роскошью, он казался инородным элементом. Редкой птицей, залетевшей в курятник, или, скорее, лисой, прикидывающей, с кого начать трапезу.
Воронцов, проследив траекторию моего взгляда, чуть наклонился к моему уху.
— Шарль де Флао, — шепнул он, не меняя скучающего выражения лица. — Официально — прикомандирован к посольству. Неофициально — очень любознательный человек, говорят внебрачный сын Талейрана.
Словно почувствовав, что попал в фокус внимания, француз поднял глаза. Легкая, почти мальчишеская улыбка тронула его губы. Он мягко кивнул Строганову, откланялся и двинулся через весь зал.
Его маршрут был просчитываемым. Он шел не к Воронцову, даже не смотрел на красавицу Варвару.
Целью был я.
Вечер переходил в фазу активных боевых действий.
С каждым его шагом пространство вокруг нас словно сжималось, вытесняя кислород. Гости расступались перед ним инстинктивно, как пехота перед атакующей кавалерией, и он скользил по этому живому коридору с улыбкой человека, привыкшего брать все, на что упадет взгляд. Остановившись в паре шагов, граф обозначил поклон. До меня долетел тонкий аромат дорогого одеколона.
— Мэтр Саламандра, — русский язык в его исполнении звучал безупречно, а легкий акцент добавлял речи мелодичности. — Наконец-то имею честь лицезреть вас воочию. Поверьте, весь Париж гудит о ваших работах. Ваше «Зеркало Судьбы» произвело настоящий фурор в Тюильри. Сама Императрица Жозефина не выпускает его из рук. Вы — гений.
Голос его звенел, намеренно привлекая внимание окружающих. Это была публичная декларация, эдакий политический жест. Краем глаза я заметил, как побледнела наша хозяйка, княжна Волконская: ее уютный салон изящной словесности превращался в арену дипломатической схватки. Воронцов напрягся.
— Вы слишком добры к моим скромным умениям, граф, — ответил я, не меняя расслабленной позы. — Я всего лишь ремесленник, работающий с металлом и камнем.
— Скромным? — де Флао рассмеялся, — О, нет, мэтр. Скромность — удел бездарностей. Гений обязан быть дерзким. И, признаться, я решительно не понимаю, что человек вашего масштаба делает в этой… — он обвел зал широким, театральным жестом, — в этой снежной пустыне.
Он наклонил голову, понижая тон голоса до шепота. При этом рассчитал так, чтобы его слышали все в радиусе пяти метров.
Шпарит по методичке Коленкура. Никакой импровизации, четкая инструкция по вербовке. Прощупывают лояльность. Главное сейчас — не фонить эмоциями. Скука. Вот моя маска. Скука и легкое, едва заметное презрение. Не переборщить бы.
— В Париже вас носили бы на руках, — продолжал искушать змей. — Император Наполеон ценит таланты выше, чем замшелые древние титулы. Он собирает вокруг себя лучших, создавая новую элиту Европы. Там — жизнь, мэтр. Там — будущее. А здесь… здесь гений вынужден доказывать свое право на существование завистливым вельможам, у коих единственная заслуга — знатное происхождение. Разве я не прав?
Наживка была жирной и, надо признать, хорошо поданной. Он ожидал, что я, уязвленный недавней стычкой с генералом, с радостью заглотну крючок. Рядом Варвара предостерегающе поджала губы, а Воронцов окончательно застыл изваянием.
— Вы ошибаетесь в терминах, граф, — произнес я, глядя чуть выше переносицы собеседника. — Пустыня только кажется безжизненной непосвященному. Но именно в таких условиях порой вызревают самые крепкие и… необычные цветы. Мне здесь, как бы это сказать… любопытно.
Де Флао не сбавил темпа, лишь сменил вектор атаки.
— Любопытно? Что ж, до нас доходили слухи, что ваши интересы простираются немного дальше ювелирного стола. Говорят, вы творите чудеса не только с бриллиантами, но и с закаленной сталью.
Взгляд его оставался невинным, но невысказанный вопрос пытался спровоцировать меня на хвастовство, на одно неосторожное слово.
— Граф, вы, должно быть, путаете меня с кем-то, — я позволил себе легкую, снисходительную усмешку. — Мое ремесло — красота. Хотя… — я выдержал паузу, наблюдая за его зрачками. — Порой самая красивая вещь, попав в умелые руки, может оказаться и самым грозным оружием. Не находите?
Он прищурился, пытаясь разгадать мою загадку, но ответить не успел.
Светскую пикировку прервал шум, волной прокатившийся от дверей. Разговоры оборвались. Людское море снова расступилось, но на этот раз не с подобострастием, а с боязливым почтением, образуя широкий проход.
В проеме дверей стоял Михаил Михайлович Сперанский.
Появление Государственного секретаря в подобном месте тянуло на полноценную сенсацию — всем было известно, что он презирает праздность салонов. Одинокая, затянутая в строгий черный фрак фигура была подчеркнуто чужеродной, аскетичной кляксой на фоне буйства шелков и бриллиантов. Княжна Волконская дернулась навстречу, но он остановил ее коротким жестом. Никаких реверансов. Он шел прямо к нам.
Улыбка графа де Флао превратилась в гипсовую маску. Он был слишком умен, чтобы не понять: игра окончена.
Сперанский остановился рядом. Его немигающий взгляд уперся в меня.
— Григорий Пантелеич, — голос, лишенный всяких интонаций. — Прошу прощения, что отрываю от… приятной беседы.
Он говорил о соборе, о свете, о Государе. Но каждое его слово, каждое ударение было адресовано де Флао. Это была демонстрация.
Я поймал себя на мысли, что точно так же я повел себя с генералом Остен-Сакеном. Чувствуя себя «Варварой», я еле сдержал смешок.
Одной фразой Сперанский переписал мой статус в глазах всего высшего света. Я стал фигурой, находящейся под прямым патронажем Короны.
Граф де Флао все понял. Его лицо стало непроницаемым, вернув светский лоск.
— Что ж, мэтр, — он отвесил легкий, почти небрежный поклон, в котором, сквозило уважение к силе. — Вижу, вы заняты делами более высокими, нежели салонная болтовня. Не смею мешать. Был рад знакомству.
Развернувшись на каблуках, он так же легко, как и появился, растворился в толпе. Капкан захлопнулся, но моя нога в него не попала.
— Поздравляю. — Голос Сперанского вернул меня в разговор. — Вы заставили француза изрядно попотеть. Признаться, я уже готовил, скажем так, группу поддержки, чтобы отбивать вас от его назойливых комплиментов. Граф де Флао — бриллиант в коллекции людей Фуше, и мы прекрасно знали, что его цель — вы. Требовалось спровоцировать его, заставить раскрыться.
Взгляд Государственного секретаря оставался прямым, без малейшей тени извинения. В его системе координат, где управляли империями, люди делились исключительно на фигуры и пешки, а моральные терзания считались ненужным балластом. Внутри у меня вскипел сложный коктейль: холодная злость — никто не любит, когда его используют втемную, как болванчика, — и облегчение.
— Смею заметить, все сложилось удачно, — вмешался Воронцов, прерывая паузу. — Теперь у «людей государевых» появился весомый повод присмотреться к этому парижскому денди. Весь двор подтвердит интерес французов к Саламандре.