Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 22)

— Именно, — кивнул Сперанский, наконец переводя внимание с общей картины на детали. В его водянистых глазах мелькнуло что-то напоминающее уважение. — Вы, Григорий Пантелеич, переиграли профессионала на его поле. Блестяще. Однако, смею вас заверить, я прибыл сюда не только ради этого спектакля.

Тон его мгновенно изменился.

— Есть дело. Точнее, пока лишь мысль, сырая идея. Я не смею требовать, прекрасно зная вашу загрузку с проектами Лавры и капризами Двора, но прошу… подумайте на досуге.

Заложив руки за спину, Михаил Михайлович приглашающее указал в сторону окна, куда мы и направились в сопровождении Воронцова.

— Обесценивание, Григорий Пантелеич, не ассигнаций, но чести. Государственные награды обесценились до уровня ярмарочной бижутерии. Ордена нынче раздают за что угодно, кроме подвига. Солдат, харкающий кровью, получает в лучшем случае доброе слово. Эта диспропорция разъедает дух армии, как ржавчина — дешевое железо.

Сперанский резко посмотрел на меня и я ощутил на себе его острый взгляд.

— Мне нужен новый знак отличия. Принципиально новый. Не орден со степенями и бантами, может, медаль. Такая вещь, которую невозможно купить и выпросить. Только заслужить. За особые обстоятельства.

Я невольно напрягся, перехватив трость поудобнее. Формулировка «особые обстоятельства» в устах такого человека могла означать что угодно — от дворцового переворота до новой войны.

— Какого рода обстоятельства, Михаил Михайлович?

Уголки губ Сперанского дрогнули в едва заметной улыбке.

— Тех, о которых пока не принято говорить вслух. Скажем так: совсем скоро у Империи появится повод для радости. И, следовательно, возникнет необходимость наградить тех, кто эту радость выковал своим мечом. Но награда должна быть готова заранее. И она должна быть… уникальной.

Он замолчал. Мой мозг заработал в форсированном режиме, сопоставляя факты. Я не имел допуска к секретным папкам Генштаба, правда слухи — вещь упрямая, да и историческое образование из моего «будущего» никто не отменял. Война со шведами затягивается. Барклай-де-Толли и Багратион готовят решающие удары.

Лето 1809 года. Кажется, в это время к империи присоединили Финляндию. Неужели?

Вот оно что.

Этот сухарь в черном фраке заказывает медали за победу, которая еще не объявлена. За территорию, которая де-юре нам еще не принадлежит. Это была государственная тайна высшего уровня, и он, не моргнув глазом, «посвящал» меня в святая святых.

— Я понимаю, — тихо произнес я тихо.

— Да? — Он прищурился, а потом удовлетворенно кивнул. — Мне нужна идея, философия победы, отлитая в металле. Чтобы каждый солдат, получивший ее, знал: он держит в руках подлинное сокровище, обеспеченное честью Империи, а не поделку.

Мне предлагали задачу высшего порядка. Стать архитектором нового символа воинской славы России.

— Это… чудовищно сложная задача, Михаил Михайлович. Технологически мы к такому не готовы.

— Я знаю. Именно поэтому я приехал к вам, а не на Монетный двор. Подумайте. Мне не нужны сейчас эскизы или чертежи. Найдите способ вплавить в этот маленький кружок металла саму суть славы. Чтобы, глядя на нее, каждый — от генерала до рядового — понимал цену пролитой крови.

Я смотрел на него, и привычный цинизм отступал перед масштабом вызова.

— Григорий Пантелеич, через неделю жду вас у себя, — бросил Сперанский и, не прощаясь, стремительно покинул салон, оставив после себя ощущение сквозняка.

Воронцов подошел ближе, хлопнув меня по плечу, возвращая меня в реальность.

— Ну что, друг, — усмехнулся он. — Похоже, тебе только что предложили невыполнимый заказ. Потянешь?

Я смотрел вслед удаляющемуся Сперанскому, задумчиво поглаживая саламандру на трости. Мне предложили стать главным геральдмейстером грядущей победы.

От таких вызовов не отказываются.

Глава 10

На следующий день мысли о задании Сперанского я отложил в сторону, нужно было собрать все свои идеи касательно освещения собора. Приоритет сейчас имеет церковный заказ. Усадьба на двое суток превратилась в келью затворника.

Кабинет утонул в бумажном море: паркет устилали чертежи Старова. Ползая на коленях по хрустящим, пахнущим вековой пылью листам, я изучал скелет здания. Палец скользил по изящной дуге свода, а губы кривились в усмешке. Старик был гением, бесспорно. Безупречная математика в камне, чистота замысла… которую потомки превратили в гигантскую коптильню.

Прежде чем вживлять в собор новое сердце, требовалось понять его устройство. Услышать, как он дышит.

— Прошка! — позвал я ученика, не поднимая головы от ватмана. — Тащи глину, доски и лучину! Будем строить.

Мальчишка, давно смирившийся с моими странностями, мигом приволок все необходимое. Стол накрыла ветошь, и мы принялись возводить грубый макет, лишенный внешнего лоска, зато с идеальными пропорциями внутри: зияющие проемы дверей внизу, узкие щели окон в барабане купола. Сырая глина наполняла кабинет запахом речного ила.

— А теперь — огонь, — скомандовал я, едва макет подсох.

Дымовые шашки — простейшая смесь селитры, сахара и влажных опилок — заняли места внутри глиняного храма. Чиркнуло огниво.

Зашипев, «кадило» выплюнуло клуб густой белесой взвеси. Дым заполнил пространство макета, но вместо того чтобы устремиться к небесам, лениво завис, медленно оседая и покрывая стены грязно-серым налетом. Верхние бойницы пропускали наружу жалкие, сиротливые струйки. Да уж.

Саламандра на набалдашнике моей трости стукнула по глиняному своду.

— Гляди, Прохор. Собор сейчас — та же бутылка, заткнутая пробкой. Горячий воздух, напоенный гарью, рвется вверх, ударяется о холодный купол, стынет и, потяжелев, рушится обратно на головы молящихся. Это испорченная печная труба, которая коптит сама себя.

Прошка, раскрыв рот, глядел на задыхающийся в дыму макет. Про церковный заказ он был в курсе, поэтому с огромным интересом разглядывал «сооружение».

— И как быть, Григорий Пантелеич?

— Нам нужна тяга. Как в хорошем камине.

Штихель врезался в основание модели, прорезая новые воздухозаборники. Следом я безжалостно расширил окна в куполе, превращая их в полноценные вытяжные шахты.

— Снизу заходит холодный и свежий. Сверху вылетает горячий и отработанный. Термодинамика, отрок. Закон природы, который нельзя подкупить ни чином, ни молитвой.

Повторный опыт сразу изменил картину. Дым прекратил бесцельное кружение, сбился в плотный жгут и, набрав скорость, рванул вверх, вырываясь из купола подобно дыханию вулкана. Макет очистился за считанные секунды. Камень начал дышать.

— Запоминай, — я отбросил инструмент, вытирая руки тряпкой. — Это фундамент. Сначала учим здание дышать, потом даем свет. Иначе будем подсвечивать копоть.

Разобравшись с тьмой материальной, можно было браться за материи тонкие. Заперевшись в лаборатории, я разложил на столе фолиант Афанасия Кирхера. Старый иезуит знал толк в оптических иллюзиях; его схемы зеркал и камер-обскур даже спустя столетия выглядели дерзко.

Первая мысль была очевидной. Зачем изобретать солнце, если можно украсть его у неба?

— Вариант первый: «Божественный луч», — пробормотал я, хватая авторучку.

Воображение нарисовало картину. Утренняя служба. Полумрак нефа. И вдруг, в кульминационный момент литургии, с купола падает столб света. Он стоит, не рассеивается, он словно колонна из расплавленного золота. Луч медленно дрейфует по храму, выхватывая из темноты то лик святого, то блеск наперсного креста.

— Гелиостат.

На бумаге рождался механизм: за каждым из двенадцати окон барабана встанет поворотная рама с полированным медным зеркалом. Система тяг и шестеренок, завязанная на точный часовой механизм, заставит зеркала отслеживать движение светила. Двенадцать «подсолнухов», жадно ловящих каждый луч.

Все пучки сводятся в одну точку — в центр купола, где их ждет массивная линза из горного хрусталя. Она соберет разрозненную энергию в один мощный удар света, направленный вертикально вниз.

Но свет невидим, пока не встретит преграду. Вспомнилось детство: лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в пыльном сарае. Здесь пыль будет благородной. В карнизах спрячутся жаровни с ладаном; восходящие потоки теплого воздуха подхватят ароматный дым, вынося его прямо под линзу. И свет обретет тело.

Красиво. Театрально. И совершенно бесполезно после заката.

Ручка снова заскользила по бумаге, выстраивая схему для вечерней службы. Здесь требовался иной подход. На уровне второго яруса, в скрытых нишах, встанет батарея моих ламп Арганда с централизованной подачей масла. Никакого слепящего огня, бьющего в глаза прихожанам.

Лампы будут светить вверх. В каждом углублении купола расположатся параболические рефлекторы — вогнутые зеркала, собирающие свет и отражающие его обратно на свод. Купол перестанет быть черной бездной, нависающей над головой. Он сам станет источником мягкого, рассеянного сияния. Прихожане не увидят фитилей и масла — только чистое свечение, словно небеса разверзлись перед рассветом.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая чертеж. Изящно. Знания семнадцатого века, технологии восемнадцатого и инженерная наглость девятнадцатого. Идеальный синтез.

Однако сомнения ломали настрой. Погода. Одной тучи хватит, чтобы мое «небесное чудо» превратилось в тусклый фонарик. Ставить успех всего предприятия в зависимость от капризов петербургского неба?