Виктор Гросов – Коновал (страница 5)

С такого расстояния были видны красные сосуды в белках глаз и влажные от пота седые волосы. Он был в ярости, хотя несколько секунд явно пытался осмыслить происходящее. Какой-то служилый без приказа ворвался в его покои, встал перед царевичевой женой и принял царский удар на себя.

Я держал ее покров и ощущал, как под тканью все сильнее ноет предплечье.

В комнате никто не говорил, пока Иван Васильевич смотрел на меня.

Удар толкнул меня сильнее, чем я ожидал. Рука болела уже до самого плеча, я потерял равновесие и навалился плечом на Елену. Она отступила на полшага и села на лавку.

Мне самому удалось удержаться, выставив правую ногу. От движения часть покрова оказалась у Елены на коленях, и она сразу потянула его на себя. Вот и отлично, заодно и прикроется от царского взора. Чего только раньше не прикрылась чем-то? В одном исподнем была. Или царь ее в ступор ввел? Охотно верю, вон как глазищами буравит. Реально не по себе.

Елена сидела, чуть согнувшись, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дышала часто, ртом, грудь при этом поднималась ровно. Сознание она не теряла: сначала посмотрела на меня, потом на Ивана Васильевича и снова опустила глаза к животу.

Женщины у стены молчали. Одна прижала ладонь ко рту. Другая явно хотела подойти к Елене, однако пока не решалась. Мужчина возле дальней стены опустил глаза, второй страж замер в дверях.

Я тоже молчал и осторожно согнул пальцы левой руки. Получилось. Онемение постепенно сменялось покалыванием, что меня вполне устраивало. Остальное можно будет проверить позже, если такое «позже» вообще появится.

Главное, посох не попал Елене в живот. А срок уже большой.

— Господи милостивый… — прошептала одна из женщин.

Царь стоял всего в двух шагах. После замаха одежда на правом плече немного сбилась. Седая борода возле губ двигалась от тяжелого дыхания. Вблизи особенно хорошо были видны возраст и усталость. При этом слабым он не выглядел. Посох держал одной рукой, а силу удара я испытал на себе.

На Репине Иван Васильевич навсегда остался для меня стариком, который в ужасе прижимает к себе умирающего сына. Но передо мной стоял человек за какое-то время до этого возможного будущего. Он еще считал себя правым.

А какой-то Сухой ворвался без разрешения и помешал ему ударить невестку.

— Ты что сделал? — спросил Иван Васильевич.

Говорил он негромко. Лучше бы, наверное, наорал на меня. Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря должности. Владельцы хозяйств и начальники умели заставить окружающих соглашаться с собой тупо по праву должности. Иван Васильевич отличался масштабом последствий. Он мог решить судьбу человека почти сразу.

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро. Темная борода подчеркивала сходство с Иваном Васильевичем. Нос такой же крупный, лицо вытянутое. Глаза сидели глубоко, хотя молодость делала черты резче.

Он вошел уверенно, по хозяйски. Потом посмотрел на жену и остановился посреди шага.

Несколько секунд Иван Иванович видел только Елену. Она сидела на лавке, прижимая покров к груди одной рукой, другую держала на животе. Потом царевич перевел взгляд на меня, мою поврежденную руку и отца с посохом.

На мгновение на лице появился страх.

— Елена?

Она подняла глаза.

Иван Иванович быстро подошел, чуть оттолкнув меня, наклонился к жене и осмотрел ее лицо. Затем взгляд опустился к животу. Как она одета, его явно не интересовало.

— Больно?

— Меня не задело. Сухой…

Елена посмотрела на меня. Царевич тоже повернулся. О как, оказывается мою фамилию-прозвище сами Рюриковичи знают. Неожиданно.

По реакции младшего Ивана было понятно, что Сухого он знает. Он задержал взгляд на покрове и поврежденной руке, потом развернулся и посмотрел на отца.

Иван Иванович разозлился.

Я много раз видел это у людей после испуга за близкого. Царевич выпрямился и сжал правую руку у пояса.

— Отец?

Иван Васильевич чуть ниже опустил посох и перевел взгляд с меня на сына.

Когда они оказались рядом, я вспомнил, почему когда-то так сильно увлекся Грозным после той экскурсии. В книгах между его учеными спорами и жестокими решениями лежали десятки страниц. Здесь все соединялось в одном человеке, который несколько минут назад рассуждал о порядке в доме и тут же пустил в ход посох.

Иван Васильевич все еще злился. Несколько секунд он смотрел на сына так, словно ожидал, что тот сам поймет причину и согласится с отцом. Иван Иванович согласия не показывал, и царь заговорил сам:

— Жена твоя забыла порядок в государевом доме.

Царевич повернулся к Елене. Та сидела тихо, только пальцы на животе немного дрожали.

— Она дитя носит.

— Тем паче должна помнить, кто она.

— И за это ее посохом?

Вот так, догадливый, однако. Или Грозный любит посохом махать? Иван Васильевич вскинул подбородок.

— Ты мне указывать пришел?

Он пока не кричал и от этого становилось только хуже: оба еще слышали друг друга и все равно шаг за шагом заводились. Гены, мать их…

Иван Иванович подошел ближе к отцу.

— Я спрашиваю за жену.

— У меня?

— А у кого же, коли она здесь перед тобой?