Виктор Гросов – Коновал (страница 6)

Елена сразу протянула руку и схватила мужа за рукав.

— Иван, довольно. Я цела.

Он повернулся к ней и накрыл ее пальцы ладонью. На несколько секунд передо мной оказался просто молодой мужчина, испуганный за беременную жену.

Иван Васильевич внимательно смотрел на них.

По его лицу трудно было понять, что его задело: неповиновение сына или то, что все происходило при свидетелях. Потом Иван Иванович снова выпрямился.

— Ты ее напугал, отец.

— А ты меру забыл.

— Я за свой дом отвечаю.

— Пока я жив это мой дом.

Иван Иванович покраснел. До этого он еще пытался держать голос спокойным, но теперь заговорил с легким клекотом:

— Это и мой дом тоже. И жена — моя. И дитя — мое.

Елена снова потянула его за рукав, однако царевич уже смотрел только на отца.

Я оставался на одном колене в двух шагах от них. О женской одежде оба давно забыли. Передо мной стояли отец и сын, слишком похожие друг на друга и одинаково непривычные к тому, что им не уступают. У Ивана Васильевича была власть. Иван Иванович вырос наследником и тоже не собирался отступать.

Да уж, Репин все же точно изобразил их. «Иван Грозный и сын его Иван».

Передо мной стоял живой и здоровый Иван Иванович, а в руках его отца оставался посох.

Я читал разные версии про их ссору. Одни связывали ее с Еленой, другие считали этот рассказ ненадежным и приводили иные причины, включая военные дела. Сейчас все действительно началось с Елены. Доказать этим историческую версию было нельзя. У отца с сыном явно хватало старых обид, чтобы очень быстро забыть первоначальный повод. Что-то мне подсказывает, что прямо сейчас между ними обиды далеко не нынешние, там явно много чего скопилось.

Иван Иванович сказал что-то о чести жены. Отец перебил его и напомнил, кто перед кем стоит. Через несколько секунд они уже говорили одновременно.

Я смотрел на их руки.

При работе с животными перед дракой важнее всего было положение корпуса. Люди правда лучше прячут намерения, только сейчас никто ничего не скрывал. Царевич подался вперед. Иван Васильевич покрепче взял посох и поставил правую ногу так же, как перед первым ударом.

— Государь, — вырвалось у меня, однако он никак не отреагировал.

Царевич бросил еще несколько слов. Среди них удалось разобрать «жена» и «сын твой». Иван Васильевич резко ответил. На этот раз сын задел его сильнее Елены или меня. Царь смотрел на него как на человека, который посмел перечить отцу при посторонних.

Иван Иванович тоже перестал замечать окружающих.

Грозный вскинул посох.

Да твою ж…

Теперь никакая экскурсия не нужна. Царевич стоял совсем рядом, голова и плечо открыты. Замах он видел, вот только перед отцом не отступил.

Левой рукой я почти ничего не мог сделать. Пальцы онемели, при сгибании локтя боль отдавала в плечо. Хватать государя правой означало навалиться на него всем телом, после чего объяснений мне, скорее всего, уже никто не даст.

С колена я хорошо видел нижний конец посоха.

При замахе Иван Васильевич отвел его назад почти к моему правому плечу. Я сгреб лежавший на полу край покрова. Елена заметила это и сообразила, сбросила с себя, чтобы мне было удобнее. Я обернул ткань вокруг ладони и подался вперед.

Я не успеваю. Иван Васильевич уже наносил удар царевичу.

Я зажал ткань правой рукой и дернул в сторону.

Правой ногой пришлось сильно упереться в пол. С одного колена остановить взрослого мужчину в полном замахе я все равно не смог бы. Мне требовалось только испортить направление удара. Еще раз. Какой же трудный денек выдался, да, Сухой?

От рывка ткань натянулась. Я перехватил ее ближе к посоху, костяшками на мгновение задел пальцы Ивана Васильевича и потянул. В тот момент я думал только о голове царевича и тяжелом конце посоха.

Иван Иванович успел повернуть лицо.

Из-за моего рывка Иван Васильевич задел его вскользь, от верхней части скулы к виску. Царевич дернулся и отступил на полшага, однако удержался. На коже сразу появился порез, из которого кровь потекла по щеке.

Я сумел второй раз за несколько минут защитить этим покровом второго человека. Впору эту ткань в музей отдать, ведь это уже историческая вещь, легендарная. Всегда, когда я нервничаю, мне в голову приходят глупости. Это был тот самый случай. Я хоть и успел скорректировать удар и отклонить его чуть в сторону, но умудрился потерять сознание и распластался между отцом и сыном.

Иван Иванович выпрямился и приложил ладонь к виску. Несколько секунд разглядывал кровь на пальцах, потом перевел взгляд на жену и отца. Сознания он не терял и, похоже, пока сам пытался понять, насколько сильно его задело.

— Иван… — позвала Елена.

Она поднялась с лавки, придерживая живот, и подошла к мужу. Царевич сразу повернулся к ней, коротко коснулся плеча, словно проверял прежде всего ее состояние, и снова посмотрел на отца.

Он перестал спорить. На лице была растерянность человека, который только что понял что произошло. А Иван Васильевич стоял с опущенным посохом напротив.

Несколько мгновений назад он был в ярости. Теперь смотрел на кровь у виска сына и тяжело дышал. Я сразу узнал выражение его глаз.

В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.

Царевич поднял на него глаза. Он прижимал ладонь к виску, кровь испачкала пальцы и дошла до бороды.

— Довольно тебе, государь?

Иван Васильевич едва не шагнул к сыну. Левая рука снова поднялась, и на секунду казалось, что он сейчас сам посмотрит рану.

Потом царь обвел взглядом комнату.

Возле стены стояли женщины Елены. Мужчина в богатой одежде держался у окна. В дверях оставался караульный, которого я недавно впечатал в косяк. Все были свидетелями случившегося. Те, кто еще не опустил глаза, сделали это сразу, как только царь посмотрел в их сторону.

Иван Васильевич опустил левую руку и выпрямился. Затем снова крепче взял посох. Он еще несколько раз посмотрел на кровь сына, после чего перевел внимание на окружающих.

Иван Иванович тоже замолчал.

Елена подошла, взяла край покрова и осторожно приложила ткань к его виску.

— Дай, — попросила она.

Царевич позволил ей прижать ткань к порезу и продолжал смотреть на отца. Теперь перед Иваном Васильевичем стоял взрослый сын, которого потряс сам факт отцовского удара. Что делать дальше, он явно еще не решил.

Я все это время оставался распластанным. Левая рука болела от предплечья до плеча, правой я оперся об пол.

Я вспомнил, что во время рывка мои костяшки задели пальцы царя. В тот момент это казалось мелочью: еще немного, и посох пришелся бы царевичу в голову. Сейчас моя рука находилась рядом с государевым посохом

Царевич хотел что-то сказать, однако отец остановил его жестом.

Иван Васильевич опустил взгляд на мою правую руку, потом медленно поднял глаза к лицу.

— Пес моей руки коснулся.

Приплыли. Все, Сухой, отбегался. Теперь тебя точно убьют.

Глава 4

Почти сразу после тихих слов Ивана Васильевича в коридоре заторопились люди. У двери сперва остановился один человек, следом подбежали еще несколько. В покои заглянул еще один служилый, увидел кровь на лице царевича и попятился, освобождая дорогу тем, кто имел право входить к государю.