Виктор Гросов – Коновал (страница 2)

Для меня такая привычка оказалась редким везением. Мое молчание вполне укладывалось в его обычное поведение.

С речью все было сложнее. Окружающих, по крайней мере в воспоминаниях, я пока понимал, а собственные мысли шли на обычном современном русском. Манеру речи Сухого я представлял смутно. В воспоминаниях его слова были понятными, хотя отдельные обороты звучали непривычно.

Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению. Учительница шикала на задний ряд, где кто-то толкался. Экскурсовод терпеливо рассказывала про художников, а я думал о пирожках в буфете.

У картины с Иваном Грозным я сам задержался.

Крови там не так уж и много было. Сильнее всего я запомнил лицо царя. Он уже сделал что-то непоправимое и теперь прижимал сына к себе, хотя исправить случившееся было невозможно.

Когда половина класса перестала шептаться, экскурсовод рассказала историю картины. Тогда я впервые узнал про царевича Ивана Ивановича и его беременную жену Елену Шереметеву. Потом рассказ дошел до ссоры из-за того, что царь счел ее одежду неподобающей. Сын вмешался. Отец вспылил и пустил в ход посох. Экскурсовод сразу оговорилась, что историки спорят, а обстоятельства известны в основном по поздним и иностранным свидетельствам. Нас в двенадцать лет больше занимал сам рассказ.

Название картины я запомнил: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

За двадцать с лишним лет я успел забыть половину школьных дат и несколько раз путал год окончания той или иной войны. Зато дату с этой злосчастной экскурсии прекрасно помнил. Никогда бы не подумал, что однажды мысленно поблагодарю ту женщину за добросовестность.

Я осторожно перевел взгляд на дверь. По ощущениям Арсения-тела сейчас как раз осень. Какое-то зловещее совпадение. Неужели за дверью находились Иван Васильевич и женщина из Шереметевых?

Что ж, все же надо напрячься и вспомнить, где именно я нахожусь. Я сосредоточился на пути, знакомом Сухому, и восстановил заснеженный двор с несколькими постройками. Конюшни тоже были знакомы. Сквозь боль я даже название места «вспомнил».

Александровская слобода.

Иван Грозный действительно жил здесь подолгу и отсюда управлял страной. Со слободой было связано много событий.

За дверью продолжали спорить. Иван Васильевич говорил о приличии и чести дома. Елена, если я правильно определил ее по фамилии и положению, отвечала очень тихо. Часть фразы разобрать не удалось, потом она упомянула ребенка.

После этого совпадений стало слишком много.

Я все же заставил себя не торопиться. Репин написал картину через три века после события. Экскурсовод предупреждала о спорности версии. По одной дате в названии картины нельзя было судить о точном времени удара. Я помнил популярную историю со школьной экскурсии. Научной монографии по этому вопросу я сроду не читал, хотя после экскурсии ненадолго увлекся Грозным, почитал немного.

Точного числа прежний Арсений мне «не дал». Я попытался восстановить его обычный распорядок и вспомнить недавний церковный день. Снова заболело, но тщетно.

Современные знания помогли ненамного. Я помнил, что царевич умер в ноябре 1581 года, кажется, через несколько дней после предполагаемого удара. Его смерть серьезно повлияла на наследование престола. После Ивана наследником оставался Федор, затем шла история с Борисом Годуновым и Смутой.

Служилый у стены покосился на меня. Видимо, я слишком явно прислушивался. Я вернул взгляд к проходу и принял обычную стойку Сухого. Для него семейная сцена за дверью, вероятно, была государевым делом.

Я попробовал вспомнить, что именно экскурсовод рассказывала о последовательности событий, и понял, что почти ничего не помню. Запомнились беременность Елены и история с ее одеждой. Потом вмешивался царевич, в руках у царя был посох. Кто вошел первым, сколько длилась ссора, где находились слуги и случился ли удар в тот же вечер, не помню.

Иван Васильевич снова заговорил, он сердился.

Женщина за дверью вскрикнула и я повернул голову. Почти следом кто-то с силой ударил деревянным предметом о пол.

Служилый у стены тоже повернулся к двери. Он нахмурился и сказал вполголоса:

— Опять государь на царевичеву жену гневается.

Он сказал это буднично. Значит, Иван Васильевич сердился так и раньше. Это немного меня остудило. Одного домашнего скандала было мало, чтобы решить, что я попал именно в тот эпизод, который через три века написал Репин. Я слишком мало знал о жизни царской семьи.

Иван Васильевич снова что-то сказал. Я заставил себя смотреть в проход. На лавке лежал покров.

Этот покров был там и раньше. Незадолго до того, как я «очнулся», тут были женщины, судя по «воспоминаниям», которые сквозь боль, мне достались. Странная штука: если дать мыслям плыть по течению, то многое легко «вспоминается», но стоит за что-то зацепиться и потянуться, так накатывала головная боль.

Ладно, женщины. Все, вспомнил. Одна несла свернутую плотную ткань. Ее позвали в покои, и она положила ношу на край лавки, чтобы освободить руки.

Сухой знал название — женский покров. Плотную дорогую ткань сложили в несколько слоев, по краю шла широкая отделка.

Какая-то странная ситуация. Зачем я здесь? Предотвратить «убийство»? Так там вроде не все так однозначно, возможно Иван и не убивали, уж столько там версий-то было.

Да и Репин мог написать события совсем иначе, чем они происходили. Даже история с одеждой Елены могла оказаться поздним пересказом.

Служилый рядом снова посмотрел на дверь. Теперь он явно беспокоился. Он несколько раз провел пальцами по бороде и поправил пояс. Потом переступил с ноги на ногу.

— Часто он на нее так? — я тихо спросил.

О рискованности вопроса я подумал уже после того, как произнес его. К счастью, Сухой и прежде говорил мало, поэтому сосед лишь покосился на меня.

— Бывает. Не по нраву ему Шереметевы.

Елена вскрикнула. Служилый рядом выругался себе под нос. Несколько мгновений мы оба смотрели на дверь.

Внутри кто-то тяжело задвигался, потом заговорил Иван Васильевич. Елена ответила совсем тихо.

Сосед провел ладонью по бороде и недовольно покачал головой.

— Она ж дитя носит, срок немалый…

Я перевел взгляд с него на покров. Это выход? Почему бы и нет?

Глава 2

Ноябрь 1581 г.

Я сделал полшага к двери. Оказалось этого достаточно, чтобы услышать обрывки разговора. Иван Васильевич говорил басом, Елена отвечала торопливо. Иногда несколько секунд за дверью никто не говорил.

Потом Иван Васильевич повысил голос.

— … в государевом доме… таком виде…

Дальше удалось разобрать только «Шереметевы» и резкое окончание фразы.

Елена ответила тише:

— … жарко было… при женщинах…

За дверью кто-то ударил ладонью или посохом по дереву. Что именно произошло, по звуку определить было невозможно.

— … говорено тебе…

Елена ответила:

— … не ведала, государь.

Служивый переступил с ноги на ногу. Он смотрел в проход, но голову держал чуть повернутой к двери.

Я почти против воли представил комнату. Иван Васильевич где-то возле входа, Елена перед ним. Сколько между ними шагов и держит ли царь посох в руке, я мог только гадать. В детском рассказе все занимало несколько предложений. А здесь между ними помещались долгие паузы. Женщина пыталась оправдаться, царь отвечал все жестче, а мы стояли в двух шагах от двери и понятия не имели, что там происходит.

— … царевичева жена…

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

Елена заговорила быстрее. Среди ее слов удалось различить что-то про женщин, которые были при ней.