Виктор Франкл – Неврозы. Теория и терапия (страница 30)
Существуют экзистенциальные кризисы роста, которые протекают под клинической картиной невроза, при этом без невроза в узком смысле слова, то есть психогенного заболевания. Мы можем быть уверены в том, что человек, находящийся под гнетом духовной проблемы, в напряжении из-за конфликта совести, может иметь те же явные вегетативные синдромы, как и невротик в обычном смысле слова. Важно с вниманием отнестись к таким случаям, указать на опасность их неверной интерпретации, особенно во время, когда к психиатрам обращается все больше пациентов не с психическими симптомами, а скорее с человеческими проблемами.
В то время как, вопреки широко распространенному мнению, невротических заболеваний, по крайней мере за последние несколько десятилетий, не стало больше (Хиршман), заметна растущая «потребность в лечении с проявлением большей психологической чуткости и понимания» (Элиасберг). Однако мы не ошибемся, предположив, что за этой психотерапевтической потребностью кроется метафизическая потребность, то есть потребность человека отдавать себе отчет в смысле своего бытия. Шарлотте Бюлер удалось показать, что в рамках психотерапии «проблема смысла жизни и ее ценности может иметь самое большое значение».
Раньше люди с такими проблемами ходили к священнику. Мы живем в век секуляризации, и нам не приходится удивляться, что душепопечительство тоже ему подверглось. Еще в прошлом веке Кьеркегор осмелился заявить: «Священники больше не занимаются душепопечительством, это делают врачи».
Не то чтобы мы разделяли позицию Зигмунда Фрейда в том, что «отступление от религии происходит с роковой беспощадностью процесса взросления», но обозначенная фон Гебзаттелем «миграция западного человека от душепопечителя к неврологу» является фактом, на который душепопечитель не может закрывать глаза, и требованием, от которого не может отмахнуться невропатолог. Это вынужденная ситуация, которая требует от него заботиться о душах.
От такого требования меньше всего может уклониться религиозный врач. Именно он удерживается от фарисейского злорадства, когда пациент не идет к священнику. Мы могли бы назвать фарисейством поведение врача, если бы он, видя страдания неверующего человека, злорадствовал и думал: «Будь он верующим, то нашел бы утешение у священника». Если утопающий не умеет плавать, мы же не говорим себе: «Надо было ему учиться плавать». В такой ситуации мы оказываем человеку помощь, даже не являясь инструкторами по плаванию. Врач, который занимается душепопечительством, находится в вынужденном положении. «Хочет он того или нет, но в ситуациях жизненных невзгод, помимо болезней, обязанность давать советы сегодня возложена на врача больше, чем на душепопечителя» и «нельзя изменить то, что сегодня люди с проблемами идут не к духовнику, а по большей части к врачу, в котором ищут опытного советчика» (Вайтбрехт). «Именно пациенты возлагают на нас задачу взять на себя обязанности душепопечителей в психотерапии» (Густав Балли), «наш век вынудил врача взять на себя исполнение все большего объема задач, которые раньше были делом священников и философов» (Карл Ясперс). Медер также считает, что «этот поворот навязан самой ситуацией», а Шульте пишет, что «слишком часто психотерапия вынуждена становиться душепопечительством».
Ввиду «миграции западного человека от душепопечителя к невропатологу» возникает угроза ошибки в диагностике, которая должна дифференцировать собственно болезненное, то есть невроз, и человеческое, например экзистенциальный кризис. Врач может ошибочно поставить диагноз психического заболевания там, где имеет место нечто существенно иное, то есть проблема духовного плана, – иными словами, там, где место психогенеза давно занял ноогенез.
Не исключено, что психотерапия, игнорирующая специфически человеческую проблематику, проецирующая ее из пространства человеческого на субчеловеческую плоскость, будет не только беспомощной в отношении экзистенциальной фрустрации, но даже поспособствует ее вытеснению, а значит, возникновению ноогенного невроза. Кажется, такие опасения не мучили Вандерера из Центра поведенческой терапии (Беверли Хиллз, Калифорния), который в случае экзистенциальной депрессии применял технику поведенческой терапии под названием «остановка мысли»[189].
То, что не только поведенческая терапия, но и психоаналитическое лечение может игнорировать специфически человеческую проблематику и что это может коснуться не только пациента, но и терапевта, видно из следующего протокола.
«С лета 1937 г. я работал ассистирующим психологом у двух психиатров в Сан Диего. Во время супервизорской сессии я часто был не согласен с психоаналитической теорией, которой мои работодатели старались меня обучить. Однако, поскольку они вели себя очень авторитарно, я боялся выражать свою противоположную позицию. Я боялся потерять работу, поэтому я в значительной степени подавлял свое мнение. Спустя несколько месяцев этого самоугнетения я начал испытывать тревогу во время супервизии. Я начал принимать терапевтическую помощь от своих друзей. Однако мы только усугубили тревожность, поскольку подходили к ней с позиции психоанализа. Мы пытались вскрыть во мне ранние травмы, которые стали причиной переноса тревоги на супервизоров. Мы анализировали мои детские отношения с отцом и прочее, но безрезультатно. В итоге я погрузился в гиперрефлексию, и мое состояние ухудшалось. Моя тревога дошла до такой стадии на супервизорских сессиях, что мне пришлось рассказать про нее психиатрам, чтобы объяснить свое поведение. Они порекомендовали мне обратиться за личной терапией к психоаналитику, чтобы постичь скрытый смысл этой тревоги. Поскольку я не мог позволить себе такую профессиональную помощь, мы с друзьями усилили свои старания в поисках глубоко скрытого смысла моей тревоги. Мне стало хуже. У меня часто случались сильные приступы тревоги. Мое выздоровление началось на лекции доктора Франкла “Человек в поисках смысла” 8 января 1974 года. Я слушал, как доктор Франкл говорил о трудностях, которые возникают при попытках вскрыть аутентичную реакцию с помощью психоанализа. На этой четырехчасовой лекции я понял, что терапия, которой я подвергал себя, усугубила мою проблему. Возник почти что ятрогенный невроз. Я понял, что мою тревожность вызывало то, что я подавлял сам себя во время супервизорских сессий. Мое несогласие с психиатрами и мой страх выразить его стали причиной такой реакции. Я быстро закончил терапию и почувствовал себя лучше, приняв такое решение. И все же настоящая перемена произошла во время моей следующей супервизорской сессии. На ней я начал открыто выражать свое мнение и несогласие с психиатрами, если оно появлялось. Я не боялся потерять работу, потому что спокойствие духа для меня стало гораздо важнее. Когда я начал открыто высказываться на сессии, я сразу ощутил, что моя тревога отступает. За последние две недели она уменьшилась примерно на 90 %».
Поскольку ноогенные неврозы как таковые, как ноогенные, являются неврозами (как уже говорилось), возникающими «из области духовного», очевидно, что они требуют психотерапии, исходящей «из области духовного». Таковой и видит себя логотерапия.
В письме Блюеру в 1923 году Зигмунд Фрейд пишет об «этом времени, сошедшем с колеи». Однако и сегодня многие говорят о болезни времени, о болезни духа времени и его патологии. Является ли болезнь времени идентичной тому, чем занимается психотерапия в целом, – неврозу? Может ли время быть больным нервозностью? Действительно, существует книга автора Вайнке под названием Der nervöse Zustand, das Siechthum unserer Zeit
То, что количество неврозов не увеличилось, их частотность в последние десятилетия остается на одном уровне, а неврозов страха даже стало меньше, смог доказать Хиршман. Изменилась лишь клиническая картина неврозов, поменялась симптоматология: страх отступил на второй план.
Однако не только невротический страх, но и страх сам по себе не стал более распространенным. Фрейан указал на то, что прошлые эпохи, например времена рабства, религиозных войн, сжигания ведьм, переселения народов или больших эпидемий, – что все эти «старые добрые времена» были, конечно, не беспечнее, чем наши. Да, пожалуй, в прошлые столетия было даже гораздо больше страха и больше оснований для него. Получается, что наша эпоха как «век тревожности» ничего принципиально нового в этом смысле не дает.
Мы не можем говорить, что частотность невротических заболеваний возросла. Возросло другое: психотерапевтическая потребность масс, то есть потребность в обращении к психиатру со своими духовными нуждами.
То, что процент эндогенных психозов удивительно константен, известно. Колебаниям подвержено только количество госпитализаций в психиатрических больницах. Это имеет свои понятные причины. Например, в Венскую психиатрическую больницу Штейнхофа в 1931 году поступило максимальное количество пациентов (более чем за сорок лет) – 5000, а в 1942 году было отмечено их минимальное количество – примерно 2000. Это легко объяснить: в 1930-е годы, во времена экономического кризиса, близкие пациентов по понятным экономическим соображениям пытались отправить их в психиатрические лечебницы на максимально длительный срок, да и пациенты были этому рады, поскольку получали крышу над головой и теплую пищу. По-другому ситуация обстояла в начале 1940-х: по опять же понятным причинам, из-за оправданного страха перед эвтаназией, больных как можно скорее забирали домой, или как можно скорее выписывали, или же вообще не помещали в закрытые лечебные учреждения.