Виктор Франкл – Неврозы. Теория и терапия (страница 31)

Изменилась не только клиническая картина неврозов, и не только их симптоматология стала иной. Подобное мы наблюдаем и с психозами (Хайнрих Кранц). Так, обнаружилось, что больные с эндогенной депрессией сегодня реже страдают от чувства вины; на передний план выходит забота о трудоустройстве и работоспособности. Эти темы сегодняшней эндогенной депрессии (Орелли), вероятно, проявляются исключительно потому, что они являются заботой среднестатистического человека.

Говоря об этиологии болезни времени, утверждают, что именно темп современной жизни делает людей больными. Социолог Хендрик де Ман объясняет это так: «Темп нельзя ускорять безнаказанно, выйдя за определенную границу». То, что человек не перенес бы увеличение скорости при передвижении на машинах, то есть не был готов к техническому прогрессу, – это не новое, но ложное предсказание. Когда в прошлом веке поехали первые поезда, крупные специалисты в области медицины того времени считали, что человек не сможет выдержать ускорение, связанное с передвижением по железной дороге, не заболев. И еще несколько лет назад высказывались сомнения на счет того, безопасно ли летать на самолете со сверхзвуковой скоростью. Мы видим – то есть мы видим это сейчас, – насколько прав был Достоевский, когда определил человека как существо, которое ко всему привыкает. Таким образом, ритм современной жизни ни в коем случае не может рассматриваться как причина болезни времени, как причина болезни в принципе. Я бы даже осмелился утверждать следующее: ускоренный ритм сегодняшней жизни представляет собой своего рода попытку самоисцеления, пусть даже неудачную. Стремительный ритм жизни можно на самом деле легко объяснить, если мы увидим в нем попытку оглушить самого себя. Человек бежит от ощущения внутренней пустоты и безысходности, и в этом бегстве он погружается в суету. Жане приписывал невротику, которого называл психастеником, так называемое sentiment de vide, чувство бессодержательности и пустоты. Что ж, это чувство пустоты существует также и в переносном смысле, я имею в виду ощущение экзистенциальной пустоты, ощущение бесцельности и бессодержательности бытия. Современный человек часто ощущает то, что, вероятно, лучше всего можно описать словами из «Эгмонта» Гёте: «Куда летим – кто знает? И едва ли вспоминает, откуда»[190]. Мы можем добавить: чем меньше он осознавал цель своего пути, тем больше он ускорялся, идя по нему.

Ощущение экзистенциальной пустоты, бесцельности и бессодержательности бытия мы назвали экзистенциальной фрустрацией, нереализованной волей к смыслу. Эту волю к смыслу мы противопоставили воле к власти, которую по праву выделила индивидуальная психология Адлера в форме стремления к признанию. Волю к смыслу мы также противопоставили еще одной воле – воле к удовольствию как форме принципа удовольствия, в господстве которого так убежден психоанализ Фрейда. Мы видим, что именно тогда и там, где воля к смыслу остается нереализованной, воля к удовольствию служит тому, чтобы заглушить экзистенциальную несостоятельность человека, по крайней мере для его сознания. Иными словами, воля к желанию выходит на первый план только тогда, когда человек остается пуст касаемо его воли к смыслу. Только в экзистенциальном вакууме буйствует либидо. Разочарование человека относительно борьбы за смысл его бытия, то есть экзистенциальное разочарование, компенсируется за счет его замещения сексуальной оглушенностью.

Экзистенциальный вакуум может быть как явным, так и скрытым. Мы живем в век возрастающей автоматизации, а она приводит к образованию все большего свободного времени. Однако свободное время бывает не только от чего-то, но и для чего-то. Человек, экзистенциально фрустрированный, не знает, чем его наполнить. Он не знает, чем заполнить свой экзистенциальный вакуум[191]. Шопенгауэр считал, что человечество раскачивается, как маятник, между нуждой и скукой. Что ж, сегодня нам, неврологам, скука доставляет больше хлопот, чем нужда. Скука стала психической болезнью первого порядка.

Если мы зададимся вопросом о главных клинических формах, в которых перед нами предстает экзистенциальный вакуум, то среди прочего стоит упомянуть так называемый воскресный невроз, то есть депрессию, которая возникает, как только прекращается будничная деятельность и человек начинает ощущать мнимую бессмысленность своей жизни вследствие отсутствия понимания ее конкретного смысла.

Однако вопрос о том, чем человек должен наполнить свою жизнь, встает перед ним не только в конце рабочего дня, но и в конце жизни. Проблема старения населения тоже сталкивает людей, резко выбывающих из трудовой деятельности, с экзистенциальным вакуумом. Кроме того, наряду с пожилыми людьми молодежь тоже часто сталкивается с фрустрацией воли к смыслу. В странах с высоким жизненным стандартом «многие молодые люди идут на преступления прежде всего из-за скуки, которая становится все большей проблемой в наше время» (Вольф Миддендорф).

Однако экзистенциальный вакуум не всегда проявляется, он может оставаться латентным – скрытым, замаскированным, и нам знакомо множество масок, за которыми он скрывается. Вспомним, например, болезнь менеджеров, которые погружаются в кипучую деятельность из-за их чрезмерного усердия, при этом воля к власти (иными словами, ее самое примитивное и банальное выражение «воля к деньгам») вытесняет волю к смыслу.

Плюгге показал, что экзистенциальная фрустрация в целом, но особенно так называемый воскресный невроз, может закончиться самоубийством. На основании изучения пятидесяти попыток суицида он смог доказать, что они объясняются удивительным образом не болезнью, не экономической нуждой, не рабочими и иными конфликтами, а единственно скукой.

Можно сказать, что Карл Беднарик тоже был прав, написав однажды: «Проблема материальной нужды масс превратилась в проблему благосостояния, проблему досуга». В особой связи с проблематикой неврозов Пауль Полак еще в 1947 году указывал на то, что нельзя поддаваться иллюзии, будто с решением социальных вопросов невротические заболевания пройдут сами по себе, – напротив: как только решаются социальные вопросы, экзистенциальные все сильнее прорываются в сознание человека. «Решение социальных проблем лишь освободило бы духовную проблематику, мобилизовало бы ее; только тогда человек стал бы настолько свободен, что обратился бы к себе, к своим проблемам, узрел проблематику собственного бытия».

Мы определили невроз sensu strictori[192] как психогенное заболевание. Наряду с ним есть неврозы в широком смысле слова, например соматогенные, ноогенные и социогенные (псевдо)неврозы. Здесь мы имеем дело с неврозами в клиническом смысле. Однако существуют также неврозы в метаклиническом и неврозы в практическом смысле. К последним относят неврозы коллективные. Они являются квазиневрозами, неврозами в переносном смысле слова. Мы уже убедились, что о росте случаев неврозов в клиническом смысле говорить не приходится. Это значит, что клинические неврозы не распространились настолько, чтобы стать коллективными. Поскольку мы имеем право говорить о коллективных неврозах в параклиническом смысле, согласно нашему опыту, они характеризуются четырьмя симптомами.

• Установка на временность бытия. Современный человек привык жить одним днем.

• Фаталистическая жизненная позиция. Если человек с установкой на временность бытия говорит, что действовать и брать свою судьбу в свои руки не нужно, то фаталист вообще не считает это возможным. Современный человек одержим суевериями насчет различных сил рока. Исследование Института Гэллапа показало, что только 45 % австрийских женщин не верят в «астрологическую связь своей жизни с положением звезд».

• Коллективистское мышление. Если в первых двух случаях человек не способен видеть ситуацию, то для двух других симптомов патологии духа времени характерно то, что человек не видит личность – либо свою, либо других людей. Современный человек хочет раствориться в толпе; на самом же деле он в ней погибает, именно как свободное и ответственное существо.

• Фанатизм. Если человек с коллективистским мышлением игнорирует собственную личность, то фанатик игнорирует личность другого, по-другому мыслящего. Он не позволяет ему существовать, для него существует лишь его собственное мнение.

Зададимся вопросом о том, насколько распространены данные симптомы коллективного невроза. В этой связи я попросил своих сотрудников провести выборочное исследование среди людей, не больных неврозом в строго клиническом смысле, задав им следующие вопросы.

Вопрос, связанный с первым симптомом, то есть с установкой на временность бытия, звучал так: «Вы разделяете мнение, что ничто не говорит в пользу того, чтобы действовать и брать судьбу в свои руки, если все равно взорвется атомная бомба и все бессмысленно?» Вопрос ко второму симптому, то есть к фаталистической жизненной позиции: «Вы верите, что человек лишь игрушка внешних и внутренних сил?» Вопрос к третьему симптому, то есть к коллективистскому мышлению: «Считаете ли вы, что самое главное – не выделяться?» И наконец, вопрос, который должен выявить фанатизм: «Вы разделяете мнение, что человек, который хочет лучшего, имеет право использовать любые средства, которые кажутся ему подходящими?» Мы придерживаемся мнения, что фанатика на самом деле ничто так не характеризует, как то, что для него все становится средством для достижения цели. Его позиция сводится к тому, что цель оправдывает средства. В действительности же оказывается так, что, наоборот, есть средства, которые могут осквернить самую святую цель[193].