Виктор Франкл – Неврозы. Теория и терапия (страница 29)

После данной оговорки относительно этиологии, после reservatio mentalis[182] в отношении психогенеза психогенных неврозов как таковых, в узком смысле слова, обратимся к случаям из клинической практики.

Мария страдает ситуационно обусловленными тиками. Каждый раз, когда ее, киноактрису, фотографируют, она непроизвольно начинает запрокидывать голову. Она совершает движения наперекор; она сопротивляется, совершая эти движения; ее тики представляют собой – в смысле «символической репрезентации» (Штраус) – жест сопротивления. На что же оно направлено? Наркоанализ не дал ответа. На следующий день на сеансе терапии (без наркоанализа) пациентка вспомнила, что впервые тики появились в присутствии ее коллеги, с которым она в прошлую ночь изменила своему супругу; затем ей пришло в голову, что в самый первый раз тики появились, когда на съемке напротив нее стояла ее мать. Далее в анамнезе читаем следующее: «Отец сказал: “Мария, сядь ко мне на колени”, мать сказала: “Сиди на месте”, отец сказал: “Встань и поцелуй меня”, мать сказала: “Нет, она будет сидеть”. “Сядь” и “иди сюда” – с двух сторон, так было всю мою жизнь. Я мотала головой в школе и дома или топала ногой». Можно предположить: будь пациентка не киноактрисой, а манекенщицей, которой надо было позировать в нейлоновых чулках, у нее развился бы тик в виде топанья.

Итог анализа был таков. Фотограф, рядом с которым стояла мать, олицетворяет мать в смысле образа матери, в то время как актер, который стоял рядом с пациенткой, в этом противопоставлении матери или образу матери занял место отца, то есть принял образ отца. Пациентка действительно упомянула, что коллега напоминал ей отца. То, что фотограф олицетворяет мать или ту инстанцию, которая запрещает забраться на колени к отцу или будущему заместителю его образа, дает также понять, что именно на его функцию происходит реакция в виде тика, как это впервые случилось в тот момент, когда подобный образ отца находился рядом с пациенткой, образуя полярное силовое поле между образами отца и матери. Это образование патогенно, поскольку основание актуального конфликта совпало с детским. На вопрос о своем супруге пациентка ответила, что он ее безмерно подавляет. Гнет, который тик пытался сбросить, был связан с браком. Однако и в этом случае страх ожидания играет свою роль, потому что пациентка призналась, что после первого раза не только все сильнее ждала тиков, но и боялась их.

Терапия заключалась в том, чтобы вместо высвобождения скрытой злобы, обиды и прочего в виде тиков вызвать расслабление при помощи терапевтической комбинации, подобной мышлению группами образов и логотерапии, которую предложил Бетц и назвал «логотерапией в символах». В рамках упражнений на расслабление пациентке рекомендовали заменить свой подсознательный протест на сознательное решение, которое нужно было принять на основании ее ответственности за ребенка, бывшего для нее «превыше всего». Конечно, упражнения на расслабление применялись и в том смысле, в котором о них говорится при лечении тиков в «Психотерапии на практике»[183].

Мы тоже используем классическое трактование снов на основе метода свободных ассоциаций, который ввел в науку Фрейд. Однако мы используем его не только для того, чтобы поднять до уровня осознания инстинктивности, но и чтобы сделать осознанной неосознанную духовность и связать ее с ответственностью. Во снах, как истинных продуктах подсознания, есть элементы не только инстинктивного бессознательного, но и духовного бессознательного. Если для их исследования мы используем тот же метод, с помощью которого Фрейд прослеживал инстинктивное бессознательное, мы можем, преследуя иную цель на этом пути, а именно цель раскрытия духовного бессознательного, заявить психоанализу следующее: «Мы маршируем вместе, но ведем бой врозь». В отношении эмпирических фактов психического бессознательного мы также по-прежнему хотим руководствоваться великим достоинством психоанализа – объективностью; однако мы требуем такой объективности не только от пациента, но и от аналитика. Мы требуем не только безусловной честности от анализируемого объекта (касаемо его идей). От субъекта анализа мы требуем той безусловной непредвзятости, которая не позволит ему закрыть глаза на факт духовного бессознательного.

То, что в человеке между отдельными его стремлениями могут существовать конфликты, психоанализ разглядел очень хорошо. Насколько конфликты стремлений могут проявляться в обозначенной Фрейдом «психопатологии повседневности», показало освещенное психоанализом учение о возможностях трактования так называемых оговорок. Далее случаи из практики.

1. Коллега, говоря о домах для психбольных, которые упоминались в связи с печальным фактом эвтаназии, заявляет: «Там пациентов умерщвляют (umgebracht), то есть размещают (untergebracht), по-человечески».

2. Коллега выступает за предохранение от нежелательной беременности (Empfängnisverhütung), при этом несколько раз оговаривается и произносит: «Предохранение от злого рока» (Verhängnisverhütung).

3. Коллега выступает за поддержку народной инициативы (Volksbegehren), которая направлена против закона, разрешающего прерывание беременности только в первый триместр, но оговаривается и произносит: «Если это не побудит депутатов Национального совета изменить свое мнение, мы организуем народные роды (Volksgebären)»[184].

Случай Марии мы толковали психоаналитически в той мере, в которой работали с ним каузально; в следующих случаях при трактовании можно действовать комбинированно: с помощью анализа причин и целей, то есть подходить к ним с помощью индивидуальной психологии[185].

Лео Х. (Неврологическая поликлиника, амб.) утверждает, что гомосексуален, но в действительности бисексуален. Каузальность: в возрасте семи лет его совратил рабочий; в семнадцать он влюбился в девушку, и она его сексуально возбуждала, то есть в сексуальном плане его поведение было в норме, несмотря на eiaculatio praecox. Позже у него появились гомосексуальные реакции и фантазии, иногда сны сопровождались непроизвольным семяизвержением. Как только пациента резко спросили, боится ли он брака или, возможно, его к нему принуждают, он ответил: «Да, я должен жениться на той, которая подходит матери с ее сельским хозяйством, а не мне».

Роза С. (Неврологическая поликлиника, амб. 619/1951). Три года назад потеряла сознание (в настоящий момент систолическое артериальное давление – 110), возникла тахикардия; жалуется на головные боли, парестезии и ощущение, будто сердце останавливается. Таким образом, мы имеем кардиоваскулярные, ангионевротические или вазовегетативные признаки, к ним присоединяется вегетативный компонент, поскольку два года назад у пациентки начался климакс. Оба компонента составляют функциональную сторону невроза страха, которым страдает пациентка, а реактивная сторона представлена в виде страха ожидания. Пациентка боится, что «снова упадет», а это является коллапсофобией, которой она реагирует на свой первичный страх. Он концентрируется вокруг коллапса как вокруг «ядра конденсации» и превращается во вторичный страх, который является уже не страхом, а опасением; из-за фобии муж пациентки, с которым у нее были конфликты, изменил свой образ жизни и «стал самым славным мужем»; в этом заключается третья, психогенная сторона случая, в смысле «вторичного мотива болезни» (Фрейд). Ее можно назвать вторичной, поскольку она лишь фиксирует первичный нездоровый процесс, в то время как аранжировка по Адлеру[186] является патогенной в первичном смысле[187].

Если представить область феноменологии психогенных неврозов ограниченной эллипсом, тогда страх и навязчивость подобны двум его фокусам, ведь они являются своего рода изначальными клиническими феноменами. И это неспроста, так как страх и навязчивость соответствуют двум основным возможностям человеческого бытия – страху и вине (чувство вины играет в психологии неврозов навязчивости большую роль). Онтологические предпосылки этих двух возможностей, то есть то, из чего происходят страх и вина, – это свобода и ответственность человека. Лишь то существо, которое свободно, может испытывать страх (Кьеркегор сказал: «Страх – это головокружение свободы»), и лишь то существо, которое несет ответственность, может стать виноватым. Из этого следует, что существо, которое благосклонно наделили свободой и ответственностью, приговорено к ощущению страха и вины[188]. Конечно, страх и вина играют роль и при психозах. Поскольку в наши дни преобладает чувство вины, – например, в случаях эндогенной депрессии, – в отличие от прошлых времен, когда преобладал страх, можно сказать следующее: вину испытывало поколение, которое не делало то, что должно; а страх испытывает поколение, которое не знает, что должно делать.

Мы неоднократно говорили о соматопсихической симультанной терапии, которую можно описать как двудимензиональную, на основании соматопсихической, двудимензиональной этиологии. В завершение мы хотим показать, как можно проследить третье измерение человеческого бытия, в том числе у больного человека, выходя за рамки соматического и психического измерений. Наряду с соматическим и психическим духовное представляет собой отдельное измерение, но не только. Духовное измерение является тем, что присуще именно человеческому бытию. Психологизм не хочет признавать это, а спиритуализм ошибается, полагая, что духовное измерение является единственным измерением человека. Неврозы могут иметь свои корни и в этом измерении, и в таком случае мы говорим о ноогенных неврозах (происходящих из духовного). Человек, находящийся в напряжении вследствие конфликта совести, испытывающий давление духовной проблемы или находящийся в экзистенциальном кризисе, тоже может заболеть неврозом.