Виктор Федотов – Матрос с «Червоной Украины» (страница 3)

Но бежать было невозможно: гитлеровцы, зная отчаянный нрав моряков-севастопольцев, усиленно охраняли их.

И все же после многих месяцев фашистской неволи Павел бежал…

Глубокой ночью с несколькими товарищами они тайком спустили шлюпку на воду и, как только часовой ушел на дальний конец причала, тихонько отошли от берега.

Безлунная, аспидно-черная ночь, повизгивающий скрип уключин — все это было похоже на немыслимо долгий тревожный сон. Казалось, вот-вот вспыхнет прожектор на сторожевом катере, завоет сирена — и конец. Павел греб что есть мочи, понимая, что, если не удастся, наконец, добраться до своих, — больше такого случая не представится. К тому же сейчас он чувствовал ответственность и за своих спутников.

Шлюпка давно уже находилась в лимане. Павел вел ее вдоль побережья, используя попутный ветер. Он греб мощными рывками, откидываясь назад всем корпусом. Но даже он, опытный гребец, задыхался от нечеловеческой усталости. Пот заливал глаза, горели ладони. Павел сбросил куртку; мощные плечи, грудь влажно залоснились в темноте.

— Поотдохнул бы, браток, — сочувственно сказали с кормы.

Но Павел не отдавал весел и продолжал грести почти из последних сил, зная, что его спутники не сумеют толком управиться со шлюпкой. Наконец, впереди смутно обозначилась коса, и почти сразу же с берега долетел негромкий окрик:

— Стой! Кто идет?!

— Свои, братишка, свои! — обернувшись, отозвался Павел. Он сделал еще несколько гребков, опустил весла и закрыл глаза, чувствуя, как тесной петлей перехватывает горло от сознания, что вот сейчас, через какую-нибудь минуту, после таких долгих скитаний, ступит наконец вновь на родной черноморский берег…

У самой кромки воды их встретили двое автоматчиков в накинутых плащ-палатках и касках.

— Кто такие? — спросил первый, держа автомат на груди.

— Севастополец я, — ответил Павел. — Крейсер «Червона Украина», слыхали? Потом восьмая бригада морской пехоты…

— Что-то ты путаешь, парень, — недоверчиво сказал другой. — После Севастополя-то сколько воды утекло?

— Много, — вздохнул Павел. — Будто сто лет прошло…

— А сейчас откуда?

— Из неволи, братишка. Контузило меня, когда город оставляли. Потом Симферополь, Николаев. Оттуда в Очаков на барже бежал, а в Очакове тоже немцы. Теперь вот здесь…

— Та-а-ак, — протянул первый.

— Закурить бы. Очень курить охота! — Скручивая цигарку дрожащими от усталости пальцами, Павел сказал — Теперь бы только до оружия добраться.

— Может, и доберешься, в штабе решат… А это что за народ с тобой?

Павел пояснил. Автоматчики помогли вытащить шлюпку на отмель и, успокаивая плачущую женщину с ребенком, велели идти за ними:

— Пошли, там разберутся.

— Вот чудно, — произнес Павел, тяжело шагая по песку. — Чудно и обидно: все кручусь и кручусь рядом с домом, а попасть не могу. Вот опять Кинбурнская коса — совсем рядом дом.

— А откуда ты?

— Из Прогноев, тут рукой подать.

— Верно. Только порядок — есть порядок: время такое…

— Понимаю, — отозвался Павел. — В Покровку, что ли, ведете?

Автоматчики промолчали, делая вид, что не слышат. Но в этом их молчании он не почувствовал отчуждения, и сердце его, настрадавшееся за долгие месяцы фашистской неволи, билось возбужденно и радостно: «Наконец-то у своих. Значит, скоро можно будет опять драться, мстить гитлеровцам за все, что пришлось вынести…»

И все-таки Павлу Дубинде на этот раз повезло: дальше ему предстояло следовать в Херсон, путь лежал через родные, уже освобожденные Прогнои. Но везение это было горьким, оно не облегчило душу.

Дома он пробыл лишь одну ночь. Обнимая старенькую мать за плечи, Павел чувствовал, что не вынесет этих горьких минут, слыша такой родной и такой скорбный голос, полный безысходного отчаяния. Нечем было дышать.

— Паша, Пашенька, да что же это? Как же такое перенести? — заходилась в рыданиях мать. — Братьев-то твоих старших, Семена да Григория, погубили изверги. Сеня под Одессой сложил голову. А Гриша ден десять назад от тяжелых ран помер. Ох, господи!

— Ничего, мама, ничего, успокойся, — через силу говорил Павел. — Теперь я на свободе, рассчитаюсь за них, мама. За все рассчитаюсь…

— Отцу-то легче в сырой земле — не дожил до такого горя… И здесь, на селе, фашисты проклятые поиздевались. Земля пускай горит под ногами у них.

— Будет гореть, мама, — успокаивал ее Павел, понимая, что никакими словами такому горю не помочь. Но чем же и как еще можно поддержать мать в такие минуты?! — Мне пора, мама. Мне пора уходить…

— Куда же ты теперь, сынок?

— На фронт буду проситься. Сегодня же, прямо сейчас…

— Одно горе не приходит в дом: береги себя, Павлуша.

На рассвете мать вместе с дочерьми вышла проводить его, и он, закинув за спину вещевой мешок со скудным дорожным пайком, отправился в путь, не зная, не ведая, что ожидает его впереди и придется ли еще когда-нибудь возвратиться к домашнему порогу. Одно Павел знал твердо: что бы ни случилось в дальнейшем, сейчас у него цель одна — определиться в часть и как можно скорее взять в руки оружие.

БОЛОТНЫЕ ЧЕРТИ

Стояла уже вторая половина лета сорок четвертого года. Но здесь, в заболоченных лесах Белоруссии, куда Павла Дубинду забросила фронтовая судьба, он не переставал вспоминать родное Черное море, тосковал по своим товарищам-черноморцам, с которыми до последнего часа защищал Севастополь и о судьбе которых так ничего и не знал. Правда, сейчас, в эти дни, тоска стала понемногу утихать — стояла жаркая пора наступательных боев, и 293-й гвардейский полк 96-й стрелковой дивизии, в котором воевал Павел, все время рвался вперед. Немцы отводили, отчаянно сопротивляясь, и у полковых разведчиков было очень много работы. Порой они, казалось, не выдержат такой непомерной нагрузки, свалятся от усталости. Но Павлу Дубинде такая работа пришлась по душе. Именно такая — другой не пожелал бы. Для него это был словно бы праздник, хоть и трудный, полный смертельной опасности: наконец-то заветная мечта стала явью — теперь он находился у своих, в руках у него оружие, и он мог теперь сказать врагу то, что копилось на сердце еще с первых дней войны. И вот уже несколько месяцев Павел говорил с фашистами в полный голос, не давая им пощады и не щадя себя. С тех самых пор, как прибыл в этот полк из запасного соединения…

И все-таки ему очень хотелось вместе с друзьями-черноморцами войти освободителем в Севастополь, сейчас уже очищенный от гитлеровцев, окинуть взглядом с утеса сверкающую под солнцем знакомую бухту, вдохнуть полной грудью солоноватый воздух, наполненный неповторимыми запахами моря! Но не довелось Павлу увидеть светлых дней освобождения любимого города: пришлось сражаться с врагами вдали от родных берегов.

Горяч был Павел Дубинда и нетерпелив в своей сложной и трудной работе, но головы не терял никогда — ни в дерзких рейдах по вражеским тылам, ни в жестоких схватках с гитлеровцами. Умение мгновенно сориентироваться, не растеряться в сложной обстановке, отчаянная смелость и какая-то особенная флотская лихость позволяли ему, командиру взвода полковой разведки, совершать со своими ребятами стремительные вылазки в расположение противника, выходить порой из, казалось бы, самого безнадежного положения. Сколько же было таких вылазок с той поры, как идет он вместе со своим полком по вот этой истерзанной белорусской земле? И не сосчитать, наверно! И всякий раз в таких случаях приказ командования бывал, как правило, краток и предельно ясен: срочно, во что бы то ни стало взять «языка»! И как всегда, работа эта, требующая дерзости и смертельного риска, выполнялась взводом Павла Дубинды с ювелирной точностью.

Но сейчас, вот этой слякотной ночью, все обстояло значительно сложнее и непривычнее, хотя Павел шел, как обычно, во главе взвода и был уверен в каждом разведчике, как в самом себе. Совсем рядом, в каких-нибудь трехстах метрах, передовые посты гитлеровцев, но попробуй подойти к ним, если под ногами сплошная трясина. Немцы знают: болото непроходимо. Они спокойны, уверены в своей безопасности и с этой стороны никого, конечно, не ждут. Но именно поэтому и повел Павел своих разведчиков непролазным путем. Очень тщательно они готовились к этой вылазке и все-таки идти оказалось труднее, чем предполагали. Ночь стояла совсем слепая от темноты, ничего нельзя разобрать, словно впереди в нескольких шагах обрывалась, оканчивалась земля. Лишь под самыми ногами маслянисто поблескивала болотная жижа да чуть приметно проступали на темном фоне неба сухорукие ветви деревьев.

Разведчики шли уже часа два, но судя по всему, не преодолели и половины пути. Сыпал холодный дождь. «Мокроступы» — сплетенные из веток огромные лапти, надетые на сапоги, чтобы не провалиться, — и те помогали плохо. Нет-нет да кто-нибудь из идущих окунался по грудь в болотное месиво, скользкое и обжигающее, и тогда к нему кидались на помощь товарищи, протягивали заготовленные заранее ваги и вытаскивали из засасывающей трясины.

Павел понимал, что двигаться так дальше нельзя, что так и до рассвета не доберешься до вражеских передовых постов. А задача стояла яснее ясного — взять до утра «языка» и доставить командованию. Но если все же и удастся преодолеть это чертово болото, думал Павел, то ребята вымотаются окончательно и вряд ли у них хватит сил для предстоящей схватки с противником. А схватки такой, считай, не миновать… Надо что-то делать, на что-то немедленно решиться. Но что? Неужели из-за такого, казалось бы, пустяка может сорваться наступательная операция всего полка? Нет, это же немыслимо! Это черт знает что!..