Виктор Дубчек – Наш человек на небе (страница 42)
Хотя стоп, две подпорки — это неустойчиво, надо ещё одну. Допустим... - Звонок, — сказала Юно.
- Нет, это не годится... — машинально ответил Коля, но тут же спохватился. — А, точно. Пойдём? Или ты бутербродов хотела? Здесь бутерброды всегда отличные.
- Пойдём, пойдём, — рассмеялась девушка, ласково увлекая Половинкина за собой. Бутерброды её интересовали явно ещё меньше, чем интерьеры. Молодые люди прошли в партер — места им достались замечательные, почти по центру. В оркестровой яме вовсю пиликали музыканты. - Это уже «Травиата»? — шёпотом спросила Юно.
- Нет ещё, только настраиваются, — важно пояснил Коля. - Дроиды? Кветарристы?
- Музыканты.
- А...
Зал заполнялся быстро; со всех сторон шуршали платья, поскрипывала обувь; слышалось позвякивание орденов и медалей, героическое и уютное. Коля вдыхал театральную атмосферу. Взять программку он не успел и собирался попросить у кого-нибудь из соседей, но теперь природная любознательность как-то сразу уступила место благоговейному спокойствию. К третьему звонку всё в зале стихло. Невидимые отсюда рабочие сцены закрутили лебёдки; занавес дрогнул и растворился.
Декорации Колю сперва немного разочаровали: довольно буржуазные были декорации. Но Половинкин помнил, что «Травиата» — это пьеса из жизни как раз буржуев, среди которых любое человеческое чувство, — даже любовь! — обязательно умирает... и тут свет в зале погас; вспыхнул снова, но слабо, слабо — и сразу же в тонком воздухе театра разлились первые такты вступления... прелюдии, да... нежный и грустный и невыносимо прозрачный голос скрипок.
Сердце ёкнуло; Коля в непроизвольном восторге сжал ладонь девушки. Юно испуганно ответила. Они вцепились друг в друга, как потерянные дети, и поплыли в сумраке зала, словно в открытом космосе. Скрипки подняли их над миром и несли всё дальше.
Трёхактную пьесу давали в двух действиях — кажется, что-то немного сократили. Публика выплеснулась в фойе, разбилась на множество ручейков; самый полноводный направился в сторону буфета. Опытный Коля первым делом потащил девушку в другую сторону, к удобствам. Обернулись быстро.
- Аристократы... — сказала Юно, во все глаза глядя по сторонам. - Что? — переспросил Коля.
- Аристократы. Все здесь — аристократы. Понимаешь? Каждый. Каждый из вас.
- Ну что за глупости, — ласково сказал Коля. — «Аристократы»... Ты, главное, больше никому такого не ляпни.
- Ты правда не понимаешь?
- Да здесь нормальные все, что ты. Нет у нас никаких глупых «аристократов».
Он не был уверен: ошибалась ли серьга с переводом — или такое впечатление на Юно произвела пьеса из жизни буржуев. Но, вообще-то, товарищ Эклипс обычно явных глупостей не говорила, так что Коля склонялся к мысли, что её странные слова «могут быть объяснены всего лишь различием наших культур». Так товарищ Берия высказывался, по аналогичному поводу. - Ты не понимаешь, — сказала лётчица. — У нас такое... такое — только для избранных.
- Дорого?
- Нет... то есть да, и дорого. Но в первую очередь — это что-то вроде отличия, признака статуса, понимаешь?
- Нет, — с чистым сердцем признал Половинкин. — Это же театр просто. Он отступил на шаг, пропуская девушку в двери буфета. Очередь у стойки оказалась уже совсем коротенькой.
- Театр... — сказала Юно, — смотри, там люди пьют — что это? Коля повернулся.
- Шампанское. Советское шампанское. Вино такое, с пузырьками. Нет, не дорогое совсем!
Он рассмеялся. Юно улыбнулась в ответ, но всё равно как-то странно. - Шампанское — признак материального благополучия, признак зажиточности! — с лёгким кавказским акцентом заявил буфетчик. — Берите девушке шампанское, товарищ старший лейтенант. И рыба сегодня очень хорошая у нас, берите.
- Берём, берём, — кивнул Половинкин, доставая деньги. Его немного покоробила манера буфетчика... даже не манера, а сам факт того, что здоровый мужичина в такое время стоит за прилавком. Лишь расплачиваясь Коля заметил, что у буфетчика нет обеих ног, и не стоит он, а сидит на высоком стуле с приколоченными дополнительными ручками. Коле стало немного стыдно и он поскорее увёл Юно за один из освободившихся столиков у кадки с пальмой.
- Видишь: «признак зажиточности», — сказала девушка, запуская ровные белые зубы в бутерброд с рыбой. — А ты споришь.
- Да он так просто, — отмахнулся Коля, — сказал просто так. - Как пьеса называется?
- «Травиата». Вроде как «Падшая». Только она не виновата, при капитализме все, даже самые честные люди — всё равно вроде как падшие. Потому что при капитализме невозможно не замараться, будь ты даже самый честный.
- А ты себе представляешь, например, Двуула, который сейчас сидит и «Травиату» слушает?
Коля фыркнул, разбрызгивая вкусные пузырьки:
- Скажешь! Хотя, знаешь, неправильно так думать о боевом товарище. Даже о Двууле...
Говорили вполголоса: в гомоне буфета никто б, конечно же, не услыхал — но по привычке.
- А-ри-сто-кра-тизм, — сказала Юно, задумчиво рассматривая пальму сквозь бокал. — Ваша власть, Советская власть — аристократична. Подчёркнуто аристократична. Настолько, что ты просто этого не видишь. Никто из вас этого уже не видит и не понимает. Я не знаю, зачем вашим ситхам понадобилось целый народ превращать в настоящих лордов, но... - А кстати, — оживился Коля, находя повод сменить тему, — я всё забываю про этих ваших «лордов-ситхов» спросить... Он твёрдо знал, что опера — это просто опера; шампанское — всего лишь шампанское; и никакого «статуса» ни в том, ни в другом нет и быть не может. Статус — это, например, стахановец. Или лауреат Премии имени Сталина. Или Герой Советского Союза — как сам Половинкин.
Он снова приосанился, с гордостью оглядывая буфет. Жаль, конечно, что Герой он пока только секретный. Зато так, прямо скажем, даже немного героичней получается. Потому что настоящий НКВДшник должен уметь хранить важную информацию, добытую... тьфу ты! вот отвлёкся глупо как.
- Да! — сказал он, поворачиваясь к спутнице. — Вот я что хотел спросить: вот эти ваши ситхи, они...
Прозвенел звонок. Юно так и подскочила:
- Пойдём! Пойдё-ом же, Коля. Ах, как мне здесь хорошо... и спасибо за рыбу. Пойдём!
Но всё кончается: умерла Виолетта, смолкли скрипки, упал занавес. В задумчивой тишине вышли они в высокие двери; улица встретила их морозом. Коля пониже надвинул шапку. Народ расходился не спеша, словно трагическая история падшей красавицы требовала степенного, уважительного расставания.
- Гораздо лучше, чем Леонкавалло, — сказала Юно, поворачиваясь на ступенях.
Она прощально вскинула голову, высматривая фигуры на фронтоне. Половинкин придержал девушку за то место, где, по его расчётам, под тулупом скрывалась талия.
- Давай завтра ещё раз сходим, а? — мечтательно протянула Юно. Наверное, быть «аристократкой» ей понравилось.
- Не получится, — сказал Половинкин. — Мы завтра улетаем. Она удивлённо повернулась, проследила за его взглядом — прикреплённый капитан в сапогах на тонкой подошве переминался возле автобуса.
- Ты знал? — спросила девушка.
- Нет. Почувствовал.
- Как?..
- Я же НКВДшник.
Юно привстала на носках и, не обращая внимания ни на капитана, ни на редеющую толпу зрителей, прижалась поцелуем к пухлым Колиным губам.
Глава 11. Окраина
- Бульк! — сказала труба.
Карбышев машинально приоткрыл рот, — запоздало, в силу давно вкоренившейся привычки, — но звукового удара не последовало. Просто: «бульк!», сытно, утробно — и всё.
- Ничего-ничего, — успокоил его Калашников, — это всё хорошо, так и должно быть. Заодно свойство скрытности достигается. Карбышев покосился на передатчик. Секунда, другая...
- Дмитрий Михайлович! — ожил динамик. — Наблюдаю, есть накрытие. Разрешите проверить?
- Разрешаю. Выстрел практический, проверяйте свободно.
- Товарищ генерал-лейтенант, — вмешался Калашников, — нет тут выстрела. Только мина. Болванка самая обычная, а выстрела нет. Ни пороха, ни гильзы...
- Мда, орёлик, я уж вижу... Только в строгом смысле — всё равно ведь выстрел.[18]
- А, ну это да, так точно.
Генерал с улыбкой посмотрел на Калашникова. Быстро сержант освоился: от прежней робости его и следа не осталось. По крайней мере, в общении с Карбышевым.
На огневом рубеже они стояли вдвоём: перед испытанием Михаил Тимофеевич божился, что его изобретение влёгкую управляется в одни руки. Покамест не соврал. Ещё б оно и било согласно заявленному...
- Дмитрий Михайлович, нашёл! — сказал динамик. — Расхождение фиксирую в двенадцать метров, даже поменьше. Доставать не буду, он в снег ушёл глубоко, разрешите не доставать? Вхождение фиксирую несомненное!
- Разрешаю. В укрытие уходите, мы сейчас серию работаем.
- Слушаюсь! Подтверждаю в укрытие.
Генерал повернулся к Калашникову.
- Двенадцать метров... на такой дистанции — точность снайперская.
- Так ветра нет, товарищ генерал. Да и пристрелял я его заранее, вы же знаете. Тут упор бетонный врыт, тут цапфы приварены. По рискам поставил да работай себе, ничего.
- Пятьдесят миллиметров, на два с полтиной... — задумчиво проговорил Карбышев. — Нет, Михаил Тимофеевич, результат выдающийся. И отношу я его на счёт отсутствия именно что порохового заряда. Калашников польщённо приосанился.
- Но это частное моё мнение, — осадил его генерал. — Может статься, просто и повезло. Давайте-ка серию сработаем.