Виктор Дубчек – Наш человек на небе (страница 41)

- По мере эскалации конфликта на Тихом океане перед нами естественным образом открывается возможность установления дополнительных торговых отношений с Японией, — сказал Иосиф Виссарионович. Ему давно хотелось подняться из-за стола и в обычной своей манере начать расхаживать по кабинету, но ноги сегодня болели особенно сильно. — Предшествующие конфликты с Советской стороной будут забыты в Токио настолько же быстро, в насколько тяжёлом состоянии окажется Япония. - Но Квантун?..

- Оккупация Гавайского архипелага неизбежно приведёт Японию к необходимости захвата и удержания других опорных пунктов театра, — вмешался Борис Михайлович, откашливаясь. — САСШ ответят более интенсивной подготовкой собственных вооружённых сил. Борьба за ключевые стратегические пункты приведёт к тому, что Япония и Америка окажутся втянутыми во взаимную гонку. Эта гонка, в свою очередь, приведёт к истощению людских и материальных ресурсов Квантунской группировки в пользу контроля над удалёнными территориями. Иначе говоря, Япония будет вынуждена истратить свои сухопутные силы на борьбу против САСШ, а не против СССР.

- В перспективе такая ситуация может создать для нас больше проблем на море, чем... — сказал Кузнецов после очень долгого по его меркам размышления. — Товарищ Сталин, правильно ли я понимаю, что на открытие второго фронта на европейском театре в ближайшее время рассчитывать не приходится? Или же не так мы и нуждаемся теперь во втором фронте? - Нам был бы полезен второй фронт, — сказал Сталин, откидываясь в кресле. — Но не усиление против нас первого. Что же касается роли, которую американцы с самого начала намеревались сыграть на европейском театре... Кузнецов замер — окончательно понимая.

По ту сторону стола откашлялся Шапошников; Николай Герасимович с облегчением посмотрел на маршала.

- Не на всякую пьесу попадёшь вовремя, — с совершенно непроницаемым лицом сказал Борис Михайлович, — и не каждую досмотришь до конца. Что в театре, что в жизни.

Здесь, вдали от войны, светомаскировку никто не соблюдал — здание театра истекало праздничными огнями. Коля задрал голову, с удовольствием рассматривая заснеженные гусли на фронтоне.

- Сколько ж я тут... — произнёс он негромко, но с чувством. - Школа? — спросил капитан.

- Училище... ну да, то есть школа.

- Нас вот тоже... — деликатно сказал капитан. — Ну, как закончите, машина здесь будет стоять. Пихалыч... Пимен Михалыч отвезёт. Если надо, чтоб я вас дождался, сами понимаете...

- Не надо, — сказал Коля, отряхивая сапоги от снега. — Поезжайте. Вы и так всё сделали.

Он действительно был благодарен капитану. Вроде прикреплённый — он и есть прикреплённый; а только всякое дело надо с душой делать. Как товарищ Сталин говорил: нет ничего важнее мелочей.

Когда решали вопрос досуга на этот вечер, Половинкин поколебался и неожиданно для себя самого выбрал оперу; Советская власть так целеустремлённо прививала народу культуру, что культура в конце-концов привилась.

Коля позвонил с завода в отдел, спросил, можно ли помочь с билетами. И капитан достал им билеты; а билеты считались сейчас дефицитом — в театре показывали... тьфу ты: не «показывали», а «давали»... давали какую-то новую постановку, с модными московскими артистами. Наверное, глупо было ради этого ехать из Москвы в Саратов — но ведь ехали не ради этого. А последний вечер отпуска хотелось провести красиво.

Вообще-то, когда товарищ Берия организовывал «командировку», продолжительность не оговаривалась. Коля прекрасно понимал, что его просто убирают подальше от возможных неприятностей — всё-таки чуть не угробил предводителя инопланетного дворянства. Вины особой он не чувствовал: во- первых, как-то вот сложилось у него в голове, будто история с баллоном — своеобразная случайная месть за попытку вербовки... ну, не «месть», конечно. А вот так... ну, сложно объяснить. Просто есть на свете дороги кривые, ходить по которым не надо — а Вейдер пошёл; потому и споткнулся. Во-вторых, Коля ведь с таким иконостасом приехал — заводские все просто ахнули. А уж девки, и наши, и слободские... в других обстоятельствах, товарищ Половинкин...

Он покосился на Юно. Девушка приятно разрумянилась на морозце; среди людей, поднимавшихся по ступеням ко входу, она смотрелась уже совсем своей — настоящей, Советской.

Отставить, товарищ Половинкин. Конечно, отставить. А всё-таки жаль, что последний вечер. Наверное Коля этого не знал — зато чувствовал совершенно наверное.

А ещё он чувствовал нетерпение Юно — девушку тянуло в театр, и Половинкина тянуло вслед за ней; да нет, он и сам теперь понимал, как соскучился по блеску саратовской культуры.

- Академический, — сказал Коля, перешагивая через ступеньку, — оперы и даже балета. Иногда.

- Пойдём скорее, — ответила Юно с такой интонацией, словно слегка сомневалась, что их пустят.

Коля ухмыльнулся и снова перешагнул сразу две ступеньки. Ему не терпелось скинуть зимнюю одежду и пройтись по фойе; не так уж часто водил он девушек в театры.

Но на входе уже скопилась небольшая очередь, и молодым людям поневоле пришлось затормозить.

- А что за представление? — тихо спросила Юно, разглядывая толпу. — «Самодеятельность», да?

- Леонкавалло, кажется, — важным голосом ответил Коля; он гордился своей образованностью в вопросах культуры. — «Ты разве челове-ек? Нет: ты пая-ац!..»

Он принял красивую трагическую позу. Юно посмотрела на него с некоторым сомнением; окружающие — с сочувствием; пожилая билетёрша — с привычным благородным негодованием.

Коля вздохнул, пошарил во внутреннем кармане и вытащил билеты. - Пу, пу, пу-пу-пу... «Смейся, паяццо...» Ой, нет, не Леонкавалло! Это я ошибся, что Леонкавалло — это сегодня «Травиату» дают. Петь «Травиату» он не решился — плохо знал, да уж и очередь подошла. Они поднялись в вестибюль, затем направо, к гардеробу. Коля помог девушке раздеться, обменял тулупы на фанерные номерки. Юно, всё ещё будто чего-то стесняясь, прошла к большому зеркалу в бронзовой раме и принялась поправлять причёску. В гимнастёрке без знаков различия, в юбке хаки, в начищенных тугих сапожках смотрелась она — загляденье.

Половинкин, широко расправив пятерню, пригладил волосы. Втянул живот, поправил ремень. Одобрительно звякнули ордена на груди; Коля приосанился и принялся оглядывать помещение. Но орденоносцев здесь хватало, даже Герои имелись: война штампует героев. Все вперемешку, — мужчины в форме и мужчины в штатском, женщины в платьях и женщины тоже в форме, школьники, студенты, старики, — Советские граждане фланировали по фойе, отмаргивались от хрустального блеска люстр, обменивались улыбками, поклонами и воинскими приветствиями. Пожилой полковник инженерных войск проверял тускло-медную подзорную трубу; двое ребят, умостившись прямо на перилах, на скорую руку переписывали в тетрадки какую-то таблицу из учебника. Одинокая старушка в белом, шевеля бледными губами, читала подписи к портретам знаменитых актёров и режиссёров. - Ты их знаешь? — спросила Юно, положив руку Половинкину на плечо. - Конечно, знаю, — немножко соврал Коля, — просто не очень помню. Зачем тебе? сегодня из Москвы артисты поют.

- Нет, я про... Публика — ты наверняка знаком со многими? Боясь спугнуть тёплую ладонь, Коля скосил глаза. Он видел, что девушку очень слабо занимает блеск хрусталя и внушительная матовость бронзы, — в повседневной жизни явления всё-таки, прямо скажем, нечастые, — зато людей вокруг она рассматривает с каким-то жадным, почти болезненным интересом. Это казалось ему странным: ведь люди вокруг были самые всегдашные, нормальные — именно такие, какие в СССР обычно и ходят по театрам. Может быть, одежда у многих выглядела победней, чем прежде — так ведь война.

Может быть, лица осунулись; но не от голода, — не случилось в стране настоящего голода, — а от тревоги за близких, от необходимости работать долгие смены: за себя и за ушедшего на фронт товарища. Может быть, встречалось больше инвалидов, — никому здесь и в голову не пришло бы отводить глаза от их увечий. У одного командира половина лица была замотана бинтами. Другой болезненно опирался на палку; девушка в синем платье, — очевидно, дочь, — помогала отцу пройти в зал. У столика с программками и леденцами совсем молодой краснофлотец доставал из кармана брюк кошелёк; доставал неловко, одной рукой — другая болталась ушитым пустым рукавом... продавщица спокойно помогла парню заправить обшлаг обратно под форменный ремень.

А в остальном... всё здесь выглядело точно таким же, как раньше, до войны; война теперь казалась далёкой и совсем беспомощной, словно не было в ней силы проникнуть за стены театра. Может быть, думал Коля, пока люди ходят в театры, слушают музыку и читают книги, мир и не рухнет; может быть, люди для того и пишут оперы во время мира, чтобы они помогали людям оставаться людьми, когда приходит война? ну, как вот палка у товарища командира — подпорка...

Конечно, одной оперой, — и даже иногда балетом, — тут не обойдёшься: Коля вовсе не идеализировал человечество, потому и пошёл в органы. Зато когда у человека с одной стороны «Травиата», а с другой НКВД — вот тут-то человеку сразу становится радостно и комфортно. Слева подпорка, и справа тоже.