Виктор Дубчек – Наш человек на небе (страница 28)
При первом же запуске плазма выплеснулась на стенки камеры, снесла устройство, раскрошила половину фундамента. Самоуверенность физиков не пострадала — ибо у настоящего, матёрого физика этого добра всегда с явным перебором.
«А вот мы сейчас вынесем катушки наружу!», сказали физики, «обождите-ка...»
Но Патон не хотел ждать. Принцип у него уже был; теперь старый сварщик занялся предметным моделированием.
Быстро стало ясно, что замкнутая магнитная поверхность может быть только поверхностью с χ, — эйлеровой характеристикой, — равной нулю. Плоскости, понятное дело, не подходили; бутылку Клейна Патон отверг за вычурность и общую двусмысленность; оставался всё тот же тор. В физике Евгений Оскарович был, — ну что греха таить; ничего тут стыдного нету, — дилетантом. Настоящий, матёрый физик решал бы задачу для общего случая: описал модель «вообще»-тора, впрыснул в неё модель «вообще»-плазмы, построил систему «вообще»-уравнений — да непременно чтоб подифференциальней!..
Патон действовал без подобных затей: взял набор инопланетных соленоидов и принялся двигать их друг относительно друга, запитывая сперва от дизель-генератора, а затем, — когда уж прочувствовал модель, — и от балашихинского энергоблока, по земным понятиям сверхмощного. Плазма не удерживалась. Дуга гасла. Патон двигал катушки. Евгений Оскарович был немолод и нетерпелив. Однажды, смертельно устав и слегка озлобившись от беспрерывных неудач, он разместил плашки соленоидов не просто по-дилетантски, а и вовсе поперёк науки: так, что вектор верхнего поля как бы противостоял вектору нижнего. Действуя интуитивно, Патон и катушки запитал противунаправленными токами. Тор вытянулся в цилиндр.
«А почему, собственно», подумал старый сварщик, «почему это плазму так уж необходимо впрыскивать именно внутрь тора?..» И завёл дугу между стенок цилиндра.
Дуга выросла с ноготок и прожила менее микросекунды. Но выросла и прожила.
Патон пошёл к Берии; Берия напряг Лебедева. Сергей Алексеевич ворчать не стал, — ибо, упиваясь свежеобретённым вычислительным могуществом, как раз искал подходящую, по-настоящему сложную задачу для своих новых машин, — и менее чем за три дня соорудил «регистратор-интегратор магнитный, модель А».
- Вот этой «Риммой» всё и просчитали, — сказал Патон, довольно оглаживая усы.
- Что могу сказать... — с пролетарской прямотой ответил Жданов, отодвигаясь от аппарата и поправляя бабочку. — Не впечатляет, знаете ли. Нет
- нет! что Вы, Евгений Оскарович, дорогой! Работа Ваша куда как впечатляет — меня прибор не впечатляет.
- В том смысле, что...
- Именно, именно. Ну, куда годится? Приборы у союзников, в сущности, какие угодно имеются. Но вот пользоваться они своими приборами... Всё равно как, допустим, есть у человека самый совершенный в мире микроскоп — и при том человек сей ничего о микробах не только не знает, но и не предполагает, где их смотреть.
- Есть такое ощущение, — признался Патон. — Как будто микроскоп ему по наследству достался, но и только.
- Именно, именно... ведь быть того не может, чтобы космическая цивилизация в своём развитии не решила задачу удержания плазмы. - Да решила, — взмахнул широкой ладонью сварщик, — именно что решила — а объяснить решение не может. Не повезло нам с Вами ужасно, Пётр Сергеевич: хоть бы одного учёного на этом их «Палаче» захватило.
- Соглашусь, Евгений Оскарович. Ну да что уж тут поделать? придётся нам с Вами за «марсиан» отдуваться, знаете ли.
Патон добродушно закряхтел. Разговаривать со Ждановым — приятно было с ним разговаривать. Хороших энергетиков в СССР хватало, но Жданов, во-первых, был чертовски хорошим; во-вторых, входил «в тему». Секретность эта сплошная...
Вот так сделаешь великое открытие — а ни статью напечатать, ни с докладом выступить где-нибудь в Цюрихе... И узнает мир о тебе, таком замечательном, в лучшем случае после смерти, а есть большая вероятность, что и вовсе никогда не узнает. Ибо вопрос тут совсем не в твоём учёном эго, совсем иначе вопрос стоит: сколько Советских жизней ты сбережёшь своей научной деятельностью.
А ради такого... да к чорту эго.
Ради такого — всё к чорту.
- Планировали мы на «Красном Сормове» запускаться, — у меня там сын, старший, инженером, [14] — да вышло вот как. Термоядерная печь у нас пока только здесь, в Балашихе, а без неё плазма не стартует. И, признаюсь Вам, Пётр Сергеевич, кабы не дуга — на версту к этой шайтан-печке не подошёл бы.
- Напрасно Вы так, — рассеянно сказал Жданов, перелистывая чертежи, — с точки зрения развития энергетики устройства, использующие энергию атомного ядра, совершенно безальтернативны... И, кстати, как всё-таки решили проблему с рекуперацией энергии?
- Следующий лист, — подсказал Патон, — вот. Вполне буквально и решили. Видите, в верхней части «бутылки»?
- Это Вы так магнитное поле называете?
- Как-то надо называть. Видите, вот здесь?
Жданов некоторое время читал чертёж, затем озадаченно сдвинул брови:
- Иначе говоря, вместо проблемы удержания плазмы Вы решаете фактически обратную?
- Ровно так, — с удовольствием подтвердил сварщик. — Земля-то круглая — иной раз быстрее окажется в обратную сторону её обойти.
- Изящно, — сказал Жданов, открыто завидуя красоте решения. — Да-с, изящно. И вот здесь на вершине поток, естественно, рассыпается?..
- Да, волновой процесс — неизбежность. И «стекает» по тору на приёмник.
- Понятно, да-с... Удивительно изящно, должен признать. Выходит, дуга у Вас живёт в «бутылке», и ни среда, ни загрязнение, ни характер материала значения практически не имеют. Вот только что меня смущает, Евгений Оскарович...
- Увы, больше шести с половиной сантиметров длину дуги удержать пока не удаётся.
- Если я правильно понимаю, основная проблема — источник электроэнергии. Да и пропускная способность потребуется совершенно исключительная, даже просто по теплу. Такой подход требует несоразмерно большого импульса вот на этой обмотке, а затем...
- Ну и что же? — охотно согласился Патон. Он сломал хребет настолько серьёзной задаче, что мелкие практические недостатки решения смутить его уже никак не могли. — Научимся шайтан-печки строить — построим и побольше. Затем Вы мне и нужны, дорогой Пётр Сергеевич.
- Не так-то это просто, — вздохнул Жданов. — Но я, в сущности, не большой знаток генерации, я, скорее, по распределению... Евгений Оскарович, а как Вы смотрите на командировку за линию фронта?
- На фронт, за фронт, к чорту на рога — с глаз моих долой!
- Ну, ты не кипятись, товарищ нарком, вскипятиться мы всегда успеем. Что он, собственно, отчубучил?
- А ты не в курсе?
- Та я ж с полигона только. Ледин [15] новые образцы показывал. Так что там такое с Коляном?
- Что такое? Я тебе расскажу, что такое.
И Лаврентий Палыч, возмущённо поблёскивая стёклами пенсне, рассказал Судоплатову вот что.
Старший лейтенант государственной безопасности Н. Половинкин, который, если уж начистоту, в роли «эксперта» почти всё время маялся бездельем, и которого вчера направили на усиление техроты, для обустройства рекреационной комнаты лорда Вейдера...
- Постой-погоди, — задумчиво перебил Судоплатов. — А на кой мы его туда направили-то?
Это был неприятный вопрос, из тех, на которые не следует отвечать вслух. Вопрошающий либо дойдёт своим умом — либо не очень-то ему и хотелось.
Но вот себе — себе ответить надо обязательно. Потому что иначе этот самый вопрос всё равно никуда от тебя не денется, — ведь именно ты отвечаешь за судьбы своих подчинённых, — и постепенно выжрет тебя изнутри.
Берия быть сожранным изнутри категорически не желал, совесть свою ценил чрезвычайно высоко, поэтому на вопрос ответил; себе. Руководство, — в лице Лаврентия Палыча, — направило Половинкина на эти работы, потому что боялось Вейдера. Ну, не то чтоб вот именно боялось — но опасалось. Неуютно себя чувствовало в присутствии, как будто всё время ожидало некоего подвоха, причём такого, какой и предусмотреть невозможно — просто в силу отсутствия таких подвохов в привычной картине мира. Вот, например: кто бы мог даже просто вообразить, что по Красной площади станет разгуливать невидимый инопланетный диверсант со световым мечом?.. А Коля одного такого уже одолел, причём безо всякой подготовки — увидел да среагировал, как нечто само собой разумеющееся. Значит, — случись чего, — и Вейдеру сможет что-нибудь противопоставить. Противопоставил...
Так думал молодой министр... и почти презирал себя за эти мысли. Несколько утешала подсознательность реакции: подвернулся Коля — вперёд, Коля, помогай гостю обустроиться. Словно и решение за Берию принимала некая непонятная, коварная, незаметная сила.
Да и кто мог подумать, что Половинкин уронит этот злосчастный баллон?..
Нет, ногу генерал-майора Власова, — грамотного, опытного командира, — тоже было жаль: керамический вентиль баллона сломал os cuneiforme mediale и раздробил парочку ossa metatarsi. Но, по большому счёту, ерунда, пройдёт.
А вот сам вентиль пострадал куда сильнее, причём, — в отличие от генерал-майора, — втихаря. Керамика сильфона дала тончайшую, почти незаметную трещинку, именно в том месте конструкции, которое испытывало наибольшую нагрузку при подключении к вытяжной аппаратуре. После вечерней беседы с товарищем Сталиным лорд Вейдер направился в свои покои, где, — предприняв непонятную и неуклюжую попытку завербовать товарища Половинкина, — уединился и сел думать думу: «медитировать». Лаврентий Палыч уже знал, что простой человеческий сон для пришельца являлся недостижимой роскошью; инопланетянин страдал неизлечимой болезнью лёгких и был вынужден дремать в атмосфере особого медицинского газа, примерно такого же, какой использовался в дыхательной системе его скафандра.