Виктор Ардов – Совесть в кармане (страница 5)
Ну, пойду погляжу: не освободилась ли товарищ Степанова… Ой, кто-то выходит из ее кабинета. И конвойный за ним тронулся… Батюшки! Это ж Альфреда Бабашкина уводят!.. Ну — все. Тогда все. Тогда я иду за своей порцией.
РОДИТЕЛЬНИЦА
В комнату с объявлением на двери «Учебная часть» вошла невысокого роста и несколько расползшаяся женщина. Она неприязненно оглядела всех, находившихся в комнате, и спросила заранее обиженным голосом:
— Елизавету Ивановну я могу видеть?
Из-за стола поднялась молодая женщина в сером свитере. Посетительница приняла надменное выражение и задала вопрос:
— Зачем вы меня вызывали?
— Вас?
— Ну да. Я — мать Вовы Ершова. Кажется, он у вас в классе учится?..
— Совершенно верно, у меня. Садитесь, пожалуйста. Видите ли, ваш сын учится… то есть он, собственно, не учится…
— Как не учится? Он еще вчера… или нет, третьего дня я прихожу, а он сидит, чего-то пишет в тетрадку…
— Может быть, он иногда и садится за стол, но он мало учится. И потом, например, задачи он совсем не умеет решать…
— Ну, насчет задач вы бы уж лучше помолчали! Вы ему такие задачи даете, что не только ребенок, даже я не могу решить. Там что-то было насчет двухсот метров красного сукна и потом сколько-то синего… В одну трубу сукно втекает, в другую вытекает. И еще надо определить, когда поезд придет на станцию. Откуда ребенок может это знать?
— Однако остальные дети решают же задачи.
— И очень глупо делают. Я считаю, что каждый ребенок должен выбирать задачу по своему вкусу. Нравится ему — пусть решает. Нет — дайте ему что-нибудь другое.
— Простите, но у нас есть программа того, что нужно проходить в каждом классе.
— Зачем же программа? А вы сами не можете придумать, что нужно детям?
— Ну, знаете… Потом ваш Вова плохо ведет себя…
— Интересно: в чем это выражается?
— Вчера, например, он во время урока стрелял жеваной бумагой в товарищей и в потолок. Недавно как-то принес живую мышь и выпустил в классе.
— Подумаешь, есть о чем говорить! Вы бы поглядели лучше, что он дома делает. Мышь! Чепуха — ваша мышь! Он дома положил в кровать бабушке живого ежа, а вы говорите: мышь! Потом: от люстры нам пришлось отказаться совсем. Только уйдешь — Вовка залезает на люстру и качается… А на дворе?.. Вы бы поговорили с нашим управдомом! Они, кажется, там столбы вырывают — ребята. И мой, конечно, главный заводила. Да, да! Так что спасибо вам!
— Нам?!
— А кто же его воспитывает? Он до сих пор сам одеваться не желает. Если я ему не подам чулки и не помогу распутать шнурки на ботинках, так он и просидит до вечера на кровати… У меня, если хотите знать, ни одна домработница не живет!
— Да почему вы думаете, что это из-за нас?! — уже с некоторым страхом спросила учительница.
— Распустили Вову, вот он и обижает работниц! Во дворе дерется. Столбы выдирает с корнем… ну, это я говорила… Да.
— Это вы виноваты — родители.
— Ха-ха! Новость! Я и рожай, я и учи. Нет, вы постарайтесь, чтобы мой мальчик стал воспитанный, образованный, начитанный. Тогда я вам скажу спасибо, и каждый родитель скажет. А вы, думаете, за что здесь в школе жалованье получаете?
— За то, что я обучаю науке.
— Это 240 метров сукна, которые в задаче, — ваша наука? Так если хотите знать, в ваших задачах цены совсем неправильные! То дороже настоящих расценок написано, то — дешевле. Я весь задачник просмотрела. Хоть бы где-нибудь прейскурант был верный! Нет, я вам скажу: Вова вас правильно не уважает. За что? Я даже ему сказала: «Твоя учительница — это тип!»
— Очень нехорошо, гражданка Ершова! Вы должны помогать школе в воспитании вашего сына.
— Нет, это вы должны мне помогать в воспитании моего сына!
— Правильно. Мы должны друг другу помогать в этом деле.
— Ну вот вы и начните. Помогите мне тем, что облегчите его уроки. Не давайте ему этих дурацких задач про сукно и про бассейны с поездами. Потом обучите его хорошим манерам: ну, я не знаю — танцам, поклонам, чтобы он рыбу не ел ножом, шею мыл бы, здоровался бы со старшими…
— Так мы никогда не сговоримся, гражданка Ершова… Я даже не знаю, как мне быть?.. Может быть, мы поговорим с директором школы?
— Очень мне нужен ваш директор! Я лучше в газету напишу о том, что вы мучаете детей и родителей. Я человек занятой, у меня хозяйство, а вы… Нет, нет, я непременно напишу в газету: «Учительница-мучительница»! Это так вас Вовка называет, и он правильно делает. Мы еще с вами повоюем. Да, да! И неизвестно: кто кого, чей верх будет. Так-то! До свидания!
Гражданка Ершова последний раз оглядывает комнату своими глазами самолюбивой и обиженной коровы и плавно удаляется в коридор. Она считает, что отлично выполнила роль матери и гражданина.
ПОЧТЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ
Гражданин Растегнуев проснулся в своей грязной и плохо убранной комнате около 7 часов утра. Спустив на пол ноги, Растегнуев поглядел на ходики, бойко махавшие маятником на стене, некогда обклеенной ядовито-зелеными обоями, зевнул и засунул ноги в валенки с калошами. Затем он надел некое подобие пиджака и вышел на кухню.
Несмотря на раннее время, там уже с присвистом шипело на плите газовое пламя, и самая рачительная домохозяйка — Анна Егоровна, скрестив руки на груди, беседовала со студентом Михайловым, который недавно поселился в квартире.
— А вы попробуйте, сходите на рынок, — советовала студенту Анна Егоровна. — Может, аккурат и найдете подходящую цепь к вашему велосипеду…
Тут, увидев Растегнуева, Анна Егоровна прервала свои советы и сказала:
— Гражданин Растегнуев, Иван Пафнутьич, с вас получить надо: пол натирали у нас в коридоре. На вашу долю приходится сорок три копейки.
Растегнуев сделался сразу весь красный.
— Какие это еще сорок три копейки?! — заорал он. — С нищего инвалида норовят слупить за что ни попади! Что же я — бывший регент, что мне полы надо натирать?! Что я — атташе какое-нибудь?!
— А вы, товарищ, действительно — инвалид? — мягко спросил студент.
— А как же?! Вот уже семнадцатый год являюсь третьей группы грыжевик. Имею, если хотите знать, справки. — И Растегнуев стал извлекать изо всех карманов помятые полуистертые бумажки.
— Верю, верю вам, товарищ, — поспешно сказал Михайлов и, обращаясь к Анне Егоровне, добавил: — Надо бы пересмотреть вопрос насчет денег… Нельзя же, в самом деле, с инвалида…
Но Растегнуев этого уже не слыхал. Растегнуев находился теперь в своей комнате, дверь в которую он запер изнутри и подергал за ручку, проверяя при том: заперлась ли? Затем он полез под кровать, со скрипом извлек на свет божий плетеную корзинку, которая когда-то, надо полагать, представляла собой строгий параллелепипед, а теперь более походила на раздавленное яйцо. В корзине под ворохом грязного тряпья и старой обуви оказалась жестяная коробочка, в какой выпускают в продажу леденцы. Но в коробочке лежали не леденцы, не подушечки с начинкой и де ломтики мармелада, загримированные под апельсиновые дольки, а главным образом — сторублевые да пятидесятирублевые бумажки; зеленели, впрочем, несколько пятидолларовых купюр и сиротливо перекатывались по коробочке три золотых монетки с курносым царским профилем.
«Инвалид» извлек одну сотню, чем в весьма малой степени обездолил коробочку; тщательно спрятал деньги во внутренний карман пиджака, а карман застегнул английской булавкой; затем задвинул корзину обратно и тепло, для улицы, оделся. Когда Растегнуев проходил по коридору, Анна Егоровна окликнула его:
— Насчет денег за полотера не беспокойтесь: студент наш, Михайлов, заплатил за вас.
— Ладно, — сварливо буркнул Растегнуев, растворяя дверь в подъезд. — Осчастливил, подумаешь!..
На трамвайной остановке, многолюдной в этот час, Растегнуев действовал очень активно: расталкивая всех желающих попасть в вагон, он первым впрыгнул на площадку, причем чуть не сшиб с ног стоявшую там некую гражданку в сером берете.
— Видали вы их? — заворчал сейчас же Растегнуев. — Людям на работу надо, а тут эта фря расположилась. Ну чего стала?! Проходи в вагон, пока жива!..
Местом деятельности инвалида Растегнуева оказалась одна из московских застав. Здесь он покинул вагон трамвая и прошел вперед по улице, давно уже перешагнувшей старинную площадь заставы.
Через некоторое время Растегнуев увидел въезжавший в город грузовик, в кузове которого сидел поверх прикрытого брезентом груза колхозник в запыленном ватнике. Резво выбежав на мостовую, грыжевик третьей группы темпераментными жестами остановил машину.
— Браток, — крикнул Растегнуев, подбегая к самому борту грузовика, — чего везешь?
— А тебе что? — после паузы спросил колхозник.
— А то, что можем тут скупить. Все тебе выгоднее, чем по городу-то трепаться.
— Чем же выгоднее?
— А вот как начнут у тебя на рынке бумаги проверять, да печати ставить… а то еще и реквизируют… Ну, чего везешь-то?
— Барана… подсвинка опять же…
— Ну вот. Как реквизируют барана, как потягают в милицию, — Растегнуев заведомо лгал. Но ему удалось посеять сомнения в душе колхозника. — Показывай, брат, лучше своего барана…
— Что ж, показать — показать можно, — задумчиво отозвался колхозник. — Вот он — баран, весь тут…
И колхозник стал развязывать мешки. Вылезли наружу белорозовые части разрезанных на куски туш…
Начался торг, во время которого Растегнуев, в основном, пугал неприятностями, ожидающими колхозника в городе, а колхозник хвалил свой товар. Шофер вылез из кабины и, став рядом со спорящими, вертел головою, стараясь не пропустить ни одного слова из доводов Растегнуева и тушевладельца… Неизвестно, чем и когда кончился бы этот торг, если бы внезапно не подошел к машине некто, голосом и манерами напоминающий самого Растегнуева, и не прохрипел бы: