Виктор Алеветдинов – Тугурская петля (страница 6)

– Трос не трогай.

Виктория перенесла свой рюкзак и одновременно ловила новые детали: следы солярки на земле, кусок красной ткани на ветру у края площадки, мелкие болты на крышке ящика, которые кто-то разложил по порядку. Всё вокруг было слишком организованным для места, которое должно быть «краем дороги». В этой организованности чувствовалась ежедневная дисциплина людей, живущих в труднодоступности.

К вечеру их разместили в маленьком домике рядом с площадкой. Там пахло сушёной рыбой и горячим железом печки. На стол поставили чайник, алюминиевые кружки, хлеб, банку тушёнки, нарезанный лук. Виктория села, ноги гудели, в пальцах оставалась вибрация дороги.

Дмитрий пришёл позже, снял куртку, бросил на спинку стула. Он ел быстро, делая короткие паузы между глотками чая. Его взгляд время от времени уходил к окну, к полосе неба. Он держал разговор в нужных границах: отвечал, не раскрывая лишнего, шутил, уходя от прямых формулировок.

Виктор попробовал снова:

– Погода-то завтра… чистая?

Дмитрий посмотрел на него спокойно.

– На утро обещают. Утром здесь решают быстрее, – сказал он. – Спать ложитесь раньше. Виктория, вам лучше отоспаться. Взлёт тряхнёт.

Он произнёс это буднично, однако Виктория уловила другой слой: «тряска» относилась не только к вертолёту. Он предупреждал о состоянии, к которому надо подготовиться.

После ужина Виктория вышла на крыльцо. Небо стало прозрачнее, шум площадки ушёл, только комары продолжали свой настойчивый звон. Ми-8 темнел на фоне земли, силуэт выглядел неподвижным, но от него всё равно шло напряжение, которое чувствуется рядом с техникой, готовой подняться.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Екатерины. Виктория открыла его и замерла: вверху экрана время показывало 08:00.

Те же цифры, что утром, когда они грузились у Ивана.

Виктория подняла голову к небу, затем посмотрела на площадку, на Ми-8, на пустые грузовики у края. Внутри поднялся холод, уже без участия дороги.

Если часы вернулись к восьми, то куда вернулся день?

Глава 3. Вертолёт над тайгой

– Рога кабарги, туристический раритет. Два. Возьмете?

Фраза врезалась в ухо ещё до того, как Виктория успела согреть ладонь о кружку. На площадке уже жил утренний шум: где-то звякнул металл, кто-то хлопнул дверцей машины, в стороне коротко кашлянул генератор. Вертолёт стоял рядом – серый, тяжёлый, с тупым носом и ещё неподвижными лопастями. Воздух пах керосином и мокрой травой; туман лежал клочьями по краю поляны, оставляя островки прозрачности, где виднелись стылые сопки.

Фургон, который подвёз оставшиеся мешки, остановился рывком. Рессоры просели, кузов едва слышно заскрипел, несколько мужчин одновременно потянулись к грузу – без суеты, но быстро, каждый со своей ролью. Виктор поймал взгляд Виктории: «Вот оно». В этом взгляде уместились и три недели ожидания, и тот бесполезный билет, и звонки, на которые отвечали односложно. Сейчас площадка работала, и времени у неё было столько, сколько отмерит винт.

Пожилой тугурец, тот самый, что принёс «раритет», подошёл ближе. Лицо у него было сухое, загорелое, глаза прищурены, будто он всё время смотрел в даль. На ладони лежали два отрезанных рога – светлые, гладкие, с тёмным основанием. Он улыбался одними губами, и улыбка держалась осторожно, как товар на весу.

– На память, – сказал он, не поднимая голоса. – В городе такое в витрину ставят. У вас тоже витрина найдётся?

Слова звучали шуткой, но рука с рогами не опускалась. Виктория заметила: тугурец смотрит не на неё, а на Виктора – будто проверяет, где у человека привычка к охоте, где – к сувенирам, где – к тому, чтобы брать чужое просто потому, что дают.

Виктор потёр ладонь о ремень рюкзака. Он был уже в той собранности, когда лишнее – помеха, а любое решение должно быть коротким и точным.

– Мы не за этим сюда приехали, – сказал Виктор. И в голосе прозвучало больше, чем отказ: граница. – Вам самим нужнее.

Тугурец качнул головой, будто услышал ожидаемое, и уголок губ снова поднялся.

– Слова правильные, – произнёс он. – Правильные слова в тайге редко живут долго. Проверяют их.

Он убрал рога в старую холщовую сумку, и сумка будто сразу потяжелела. Виктория почувствовала, как внутри у неё тоже что-то сместилось: лёгкость от удачного утра потускнела, на её место пришло настороженное внимание. Площадка, вертолёт, туман – всё стало частью проверки, о которой никто не говорил напрямую.

У Ми-8 двое пилотов обходили машину. Один – высокий, плечистый – с бумагой в руке, где были отметки по осмотру. Второй присел у стойки шасси, глянул на крепёж, провёл пальцами по металлу, потом поднялся и коротко сказал технику:

– Масло норм. По хвосту смотри ещё раз.

Слова были деловыми, ровными по тону, без лишних эмоций. И всё же Виктория уловила другое: между фразами пилоты обменялись взглядом, где мелькнула осторожность. Небо висело низко – не дождевое, но с той матовой пеленой, которая умеет закрываться быстрее расписания.

Тугурец встал чуть в стороне, будто место ему здесь давно знакомо. Он не вмешивался в работу, но оставался рядом – в зоне слышимости. Виктория поймала себя на желании спросить, летал ли он часто, случались ли здесь задержки, сколько раз вертолёт уходил пустым. Вопросы просились наружу, но она прикусила их: пилоты уже работали на пределе времени, а тугурец сказал «проверяют». Любое слово сейчас могло стать лишним.

Виктор перенес свой рюкзак ближе к двери. Ремни на плечах натянулись, швы упёрлись в ключицу, и Виктория в этот момент ясно вспомнила прошлую поездку: те же ремни, тот же вес, тот же разговор на повышенных тонах в чужом доме, где всё решала погода. Тогда ожидание съедало силы, и казалось, что достаточно нажать сильнее – и небо уступит. Теперь она ощущала другое: здесь никто не спорит с небом; люди просто делают всё, что могут, и ждут ответа.

– Документы, – коротко бросил пилот, уже у входа. Слово прозвучало не просьбой, а командой, которую выполняют молча.

Виктор сунул паспорт в ладонь пилоту. Тот взглянул, сверил, вернул без комментариев. Потом поднял глаза на Викторию.

– Уши закладывает? – спросил он, будто уточнял не здоровье, а готовность к дисциплине.

– Терпимо, – ответила она. И сама услышала, что голос у неё стал ниже, сдержаннее.

Пилот кивнул.

– Тогда слушайте внимательно. Взлёт будет жёсткий. Тряска будет сильная. Руки на поручни. Сидеть ровно. Не встаём, пока не скажу.

Это была реплика, которая меняла всё: из «поездки» она делала «работу». Виктория заметила, как Виктор на секунду напрягся, потом выдохнул и улыбнулся ей одним краем губ – поддержка без слов.

Внутри вертолёта пахло металлом, старой краской и чем-то ещё – смесью верёвок, мешков, человеческого пота и топливом. Пол был рифлёный. По бортам тянулись складные сиденья, ремни лежали поверх, как забытые. В углу уже стояли мешки с провизией, их стянули стропами так, что они образовали один массивный ком.

Тугурец вошёл следом, сел ближе к грузу. Сел так, будто ему важно видеть, что с мешками ничего не случится. Он обернулся к Виктории и снова улыбнулся – теперь без шутки.

– На море у вас потом времени будет много, – сказал он тихо. – А тут слушайте железо. Оно разговаривает.

Виктория хотела спросить, что именно он слышит в железе, но в этот момент двигатель ожил. Сначала – низкий толчок где-то внутри корпуса, потом вибрация пошла по полу, по сиденьям, по костям. Лопасти наверху начали движение, и воздух у входа подрагивал, как ткань. Шум рос, забирал пространство, забирал мысли.

Виктор потянулся к Виктории, пальцы нашли её ладонь. Ладонь была холодной, он сжал её сильнее, и холод отступил вглубь, уступив место пульсу.

Пилот в кабине сказал что-то в гарнитуру. Слова утонули в гуле. Тугурец, не меняя позы, смотрел на дверь, и Виктория вдруг подумала: он улыбается редко, потому что уже знает, сколько раз здесь может всё оборваться на одном звуке.

Двигатель дал мощный рывок. Корпус дрогнул, ремни на мешках натянулись, и в эту секунду площадка будто отступила от них на шаг.

Виктория почувствовала, что вертолёт уже не принадлежит земле – и вместе с этой мыслью пришёл короткий, чужой страх: что будет, если земля сегодня вспомнит их иначе?

***

Металл под ногами пошёл волной. Вертолёт качнуло так, что ремень на груди Виктории впился в ткань куртки, а сердце ударило один раз – глухо, тяжело, будто ему дали команду «работать». Вибрация сжала горло; на миг дыхание стало коротким и резким, потом воздух вернулся – уже другим, с привкусом керосина и сырого ветра.

Пилот в кабине снова произнёс фразу, и по интонации стало ясно: пошли. Гул поднялся ещё на ступень. Лопасти наверху забрали весь внешний мир; то, что раньше было «утром», превратилось в потоки воздуха, которые бьют в корпус. Виктория крепко ухватилась за поручень. Пальцы быстро онемели, зато появилось ощущение опоры: поручень холодный, настоящий, без фантазий.

Сначала земля не уходила. Она стояла на месте, и это было почти обидно: столько ожиданий, столько собранности – а всё ещё тут, на площадке. Потом пришёл толчок, второй, и вдруг низ живота словно провалился. Площадка поплыла вниз. Туман, который лежал клочьями по краю, оказался ниже уровня глаз. Вертолёт взял высоту, и пространство у окон стало огромным.