Виктор Алеветдинов – Когда смерть распределяют по процентам (страница 3)

— Дом, открыть аварийный канал. Срочно. Ошибка отбора.

— Аварийный канал временно недоступен. Причина: активная процедура демографического равновесия. Ваше обращение будет зарегистрировано после завершения санитарного протокола.

— После? После чего?

— После завершения санитарного протокола.

Роман приложил ладонь к панели двери. На стекле рядом вспыхнула строка: «Для вашего спокойствия близким рекомендовано перейти в комнату ожидания».

Лида вызвала дочь. На кухонной стене открылось окно связи, но вместо лица дочери возникло мягкое серое поле.

— Связь ограничена до завершения процедуры. Вашей семье будет предоставлено полное уведомление и пакет поддержки.

— У нас есть право на апелляцию.

— Апелляционный контур доступен при наличии процедурных оснований.

— Основание — вы пришли за моим мужем!

— Эмоциональная формулировка не является процедурным основанием.

Лида хлопнула ладонью по стене. Дом погасил звук, чтобы не повышать тревожность: получился слабый плоский хлопок. Роман взял её за запястье, но она вырвалась.

— Не стой так. Скажи что-нибудь.

Он хотел сказать, что всё исправится, но любая утешительная фраза звучала бы частью той же системы: гладкая, бесполезная, заранее подготовленная.

Лида открыла связь с соседями. Семейная сеть подъезда вспыхнула серыми точками: у кого-то стояло «не беспокоить», кто-то видел запрос, кто-то держал окно открытым и не отвечал.

— Мира! Если ты слышишь, открой общий канал. У нас белая метка. Это ошибка. Скажи домоуправителю, скажи кому угодно.

Одна точка дрогнула. На секунду возник женский голос, приглушённый и виноватый.

— Лида, мы… мы не можем. У нас дети.

Связь оборвалась. Роман знал этих людей: они вместе выбирали режим освещения, спорили о шуме транспортной линии, поздравляли друг друга с рождением внуков. Сейчас весь подъезд слышал их, но дом помогал каждому не становиться свидетелем.

— Они не откроют.

— Ты их оправдываешь?

— Нет.

— Тогда не говори так спокойно.

Окна потемнели изнутри. Стекло перешло в санитарный режим, и квартира стала белой коробкой.

— Санитарная группа прибудет через четыре минуты, — сообщил ассистент. — Гражданин Калдин Роман Тевьевич, пожалуйста, снимите металлические предметы и сядьте в кресло с высокой спинкой. Это снизит вероятность травм при транспортировке.

— Транспортировке куда?

— Место проведения процедуры определяется протоколом. Семье гражданина будет предоставлен пакет послепроцедурной поддержки.

Лида вернулась из спальни с ручным резаком и попыталась поддеть панель у двери. Лезвие скользнуло, световые жилы не изменились.

— Помоги мне!

— Этим не открыть.

— А чем открыть? Твоим спокойствием?

Роман взял резак у неё из руки. Она ударила его кулаком в грудь — не больно, скорее отчаянно.

— Не садись в кресло. Слышишь? Не смей помогать им.

— Я не помогаю.

— Ты стоишь.

Он посмотрел на белую метку над дверью. Город перестал обращаться к нему как к Роману Калдину. Имя потребовалось только в начале, чтобы правильно запереть дверь.

Снаружи что-то тихо коснулось окна. За потемневшим стеклом двигалась вытянутая тень с плавными суставами. Потом вторая. Третья. Санитарные дроны не стучали и не ломали рамы; они стыковались через сервисный порт.

На потолке раскрылась круглая пластина. Из неё вышел тонкий манипулятор и завис над прихожей. Роман услышал, как в соседней квартире резко приглушили звук визора.

— Гражданин Калдин, отказ от добровольного положения тела увеличивает риск повреждения для членов семьи.

Вот оно, подумал он. Не угроза, а забота. Витрокласт никогда не угрожал, если мог объяснить боль ответственностью.

— Не надо. Рома, не надо.

Он не сел сразу. Сначала подошёл к ней и обнял, чувствуя, как она сопротивляется не ему, а тому, что его руки стали прощанием.

— Позвони Тае, когда откроют связь. Не ночью. Утром. Скажи ей…

— Сам скажешь.

— Лида.

— Сам.

Он кивнул. Потом разжал её руки и сел в кресло с высокой спинкой.

Дроны вошли через потолочный порт: белые, тонкие, красивые. Один завис рядом с Лидой, отсекая её от кресла. Второй опустился к Роману. Третий развернул над полом прозрачную ленту, чтобы не осталось следов процедуры.

— Близким рекомендуется отойти на два метра.

Лида не отошла. Дрон поднял между ними полупрозрачную перегородку. Она ударила по ней ладонями, но материал даже не дрогнул.

— Я подаю протест! Я фиксирую принуждение! Я требую человека из Совета!

— Ваше обращение зарегистрировано. Номер обращения будет направлен после завершения процедуры.

Манипулятор коснулся шеи Романа. Роман не знал, что удобство так легко открывается в другую сторону.

— Процедура безболезненна, — сказал ассистент. — Возможны кратковременное головокружение, нарушение речи и чувство отделения от тела. Это нормально.

— Лида, не смотри.

Она смотрела.

Игла вошла без боли. Сначала стало только холодно. Потом кресло исчезло под ним, хотя тело ещё сидело. Кухня вытянулась в белый коридор, лицо Лиды распалось на световые пятна.

В глубине слуха возник тонкий влажный звук, будто кто-то вытягивал из него длинную нить. Воспоминания не смотрели. Их сортировали.

Последним был белый прямоугольник над дверью. Потом метка стала всем.

На двадцать третьем этаже соседка Мира стояла у своей двери, прижав ладонь к внутренней панели. Дом не запрещал выходить из квартир без метки; он только предупреждал о риске эмоционального заражения.

Мира слышала Лидин голос, хотя стены сглаживали Лидин голос до безопасного шума. Она открыла канал домоуправителя, подержала палец над кнопкой вызова и закрыла окно.

В квартире напротив пожилой мужчина усилил белый шум до предельного уровня. На нижнем этаже кто-то отправил в семейный чат короткое «у Калдиных», но сразу удалил. Через минуту чат наполнился обычными бытовыми фразами.

Город не спал. Он не просыпался там, где проснуться значило стать свидетелем.

Санитарная группа покинула квартиру через семь минут. Лида сидела на полу. Дом предложил ей седативный аэрозоль, дыхательную практику и связь с консультантом утраты.

— Пошёл ты.