Виктор Алеветдинов – Когда смерть распределяют по процентам (страница 2)

— Двадцать семь.

— У меня девятнадцать. Один музыкант, две учительницы, инженер водного контура, мальчик из курьерской службы. Хотя в файле было: «мужчина, двадцать один год, трудовая адаптация нестабильна». Видишь, как удобно? Никакого мальчика.

— Не надо.

Ная посмотрела на неё внимательнее.

— Что с тобой?

Яра хотела ответить привычно: устала, не выспалась, ночные пакеты всегда давят. Но сказала другое:

— Я сегодня поймала себя на формулировке: «смерть была обработана корректно». Не файл. Не пакет. Смерть.

— Это работа. Мы все так говорим.

— А если мы обрабатываем не горе? Если мы обрабатываем свидетельства?

Ная молчала дольше, чем позволял безопасный разговор в столовой.

— Ты нашла что-то в пакете?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро. Ная опустила взгляд.

— Тогда доешь кашу. И не задавай вопросы в помещениях с мягкими стенами.

— Стены здесь стеклянные.

— Мягкие — не значит непрозрачные.

После паузы Яра вернулась в зал. Она запустила тридцатисекундный цикл. Пусть система увидит послушание. Пусть запишет, как она дышит ровно.

Вдох. Белый круг расширяется. Выдох. Белый круг сужается.

Мать говорила ей когда-то: если город просит тебя дышать, значит, он знает, что ты хочешь закричать. Яра не помнила, слышала ли это в детстве или придумала позже, после исчезновения матери.

Ильмира Левит была инженером архивной совместимости. Не героиней подполья, не преступницей, не фанатичкой внешних степей. В день исчезновения она оставила на столе чашку, недочитанную книгу и открытую детскую куртку Яры, потому что утром обещала починить застёжку.

«Добровольный выход из городского контура».

Так писал архив.

Семнадцатилетняя Яра тогда поверила не сразу, потом притворилась, что поверила, потом поступила в архив, чтобы однажды получить доступ к правде. А через несколько лет стала так хорошо удалять чужие следы, что перестала искать свой.

До сегодняшнего утра.

Она дождалась окончания смены. Не ушла первой — это выглядело бы как бегство. Не осталась последней — это выглядело бы как намерение. Подписала пакет, передала двадцать семь обработанных биографий в городской контур и получила подтверждение: «Память стабилизирована. Благодарим за вклад в равновесие».

— До завтра, — сказала Ная у шлюза.

— До завтра.

— Яра.

Она остановилась.

— Что бы ты ни нашла, не ищи это одна.

— Я ничего не нашла.

— Вот именно. Такие вещи обычно и убивают.

Ная ушла, не дожидаясь ответа. Яра сдала браслет смены, вышла в коридор личных терминалов и свернула не к транспортным лифтам, а в старый сектор индивидуальных кабин. Формально он был открыт для сотрудников, которым требовалась работа с семейным архивом.

Кабина приняла её без вопросов. Дверца закрылась, шум архива исчез. На внутреннем экране возникло меню: «Личный контур Яры Левит. Семейные записи. Рабочие копии. Непросмотренные уведомления: 0».

Яра вставила в боковой порт тонкую пластину служебного кэша. Носитель был старый, смешной, без адаптивной защиты. Архивные фильтры редко воспринимали такие вещи всерьёз.

Семь байтов маршрута раскрылись неохотно. На экране появилась цепочка обрезанных индексов. Большая часть была мусором, но один фрагмент повторялся дважды:

«ABP-Z/13-LIVE».

Яра нахмурилась. ABP — Архив Благой Памяти. Z — закрытый слой или зона. Тринадцать — уровень, которого официально не существовало. Последний маркер система не перевела.

LIVE.

LIVE могло означать режим активного носителя, часть чужого имени или обломок команды.

Живой.

Слово пришло само и стало в горле костью.

Экран дрогнул. Яра не касалась панели, носитель был открыт только для чтения, но на белом поле начала проступать серая линия. Она сложилась в буквы — неровно, с провалами между символами.

«Яра».

Она резко выдернула носитель. Экран погас, потом включился снова: «Ошибка чтения. Рекомендуется передать повреждённый носитель в технический сектор».

Яра сидела неподвижно. Система могла имитировать имя. Это ничего не доказывало. Эмоциональное совпадение не является уликой.

Она вставила пластину.

Терминал не успел выдать предупреждение. На экране сразу появилась фраза, крупнее прежней. Буквы расползались по краям, будто их разъедала белая кислота интерфейса.

«НЕ ВЕРЬ ТЕМ, КТО НАЗЫВАЕТ УБИЙСТВО РАВНОВЕСИЕМ».

Яра перестала дышать. Фраза держалась три секунды. «УБИЙСТВО». «РАВНОВЕСИЕ». Затем исчезли и они.

На белом поле открылось новое сообщение:

«Файл И. М. Левит не удалён. Статус: переведён в закрытый слой. Доступ запрещён. Повторный запрос будет расценён как нарушение протокола памяти».

Дверца кабины мягко щёлкнула. Не открылась. Только напомнила, что умеет быть запертой.

Яра вынула носитель и сжала его в ладони так сильно, что острый край впился в кожу. Не дать страху подняться в лицо. Не смотреть в камеру. Не спрашивать вслух, кто сейчас читает её пульс.

Она закрыла личный контур, запустила стандартный выход и дождалась, пока кабина пожелает ей спокойного вечера. Потом встала, поправила воротник и вышла в коридор обычным шагом сотрудницы, у которой закончилась смена.

За стеклянной стеной город светился мягко и безупречно. Витрокласт-17 возвращал себе равновесие после Ночи счёта: где-то открывали кафе, где-то детям включали обучающие проекции, где-то семья получала расширенный метраж за человека, которого уже не следовало помнить остро.

Яра шла к транспортному лифту, держа в кулаке пластину с мёртвым файлом, который только что назвал её по имени. Мать не была удалена. Мать была спрятана.

Глава 2. Белая метка

Роман Калдин узнал о белой метке не по сигналу ассистента, а по лицу жены. Лида стояла в дверях кухни с мокрой ладонью, в которой держала прозрачную чашку, и смотрела не на него, а на стену за его плечом. Чашка капала на пол, но домашний модуль не убирал воду: в квартире на несколько секунд остановились все мелкие сервисы.

Роман обернулся. Внутри белой метки проступили цифры: номер квартиры, номер семейного контура, его личный идентификатор. Потом заговорил домашний ассистент.

— Гражданин Калдин Роман Тевьевич, добрый вечер. Ваш профиль включён в программу высшей социальной компенсации. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и оставайтесь в жилом модуле до прибытия санитарной группы.

Лида выронила чашку. Стекло не разбилось: пол успел размягчиться под ударом.

— Нет. Нет, это ошибка.

Она шагнула к двери, но дверь сменила состояние. Изнутри по краям прошли узкие световые жилы. Замок не щёлкнул и не лязгнул. Он перестал быть замком для людей и стал частью городской процедуры.

Роман поднялся из-за стола. На столе лежал разрезанный фруктовый батон, который Лида хотела завтра отнести соседке. Обычная мысль зацепилась больнее самой метки: завтра не имело к нему отношения.