Виктор Алеветдинов – Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых (страница 5)

– Представьтесь, пожалуйста, – сказала Мария.

Женщина сделала вдох. И почему-то посмотрела на меня.

– Меня зовут Нина Петровна, – сказала она. Голос у неё был низкий, хриплый, как после простуды. – Я… я была «первой». Только это слово потом стало как приговор.

Мария наклонила голову, сделала сочувственный взгляд. Сочувствие у неё получалось идеально.

– Вы были первой в чём? – спросила она мягко.

Нина Петровна сжала сумку сильнее.

– Я была первой… – она запнулась, и я увидела, как это слово не хочет выходить. – Первой дояркой. В районе. Не смейтесь. Тогда это было важно. Даже мою фотографию в газету ставили.

Саша опустил глаза. Аня смотрела на Нину Петровну так, будто сейчас расплачется. Инна Павловна сидела неподвижно. Только пальцы у неё на колене чуть пошевелились. Я заметила: она трогает ногтем край значка «1». Как будто проверяет, крепко ли он держится.

– И что случилось? – спросила Мария.

Нина Петровна вытащила из сумки папку. Ту самую, которую прижимала, как ребёнка. Папка была старая, картонная, с резинкой. На ней было написано ручкой: «Книга почёта». И ещё ниже, тонко, почти незаметно: «Первые».

У меня внутри опять щёлкнуло. Список. Очередь. Кто впереди – тому и удар первому.

– Случилось то, что бывает, когда тебя записали, – сказала Нина Петровна. – Сначала все поздравляют. Потом начинают считать. Потом начинают спрашивать: «А ты точно первая? А почему ты, а не я?» А потом… – она замолчала, глотнула воздух. – Потом ты одна остаёшься.

Мария кивнула, как будто всё понимает. Но я увидела, что она ждёт конкретики. Ей нужен факт. Скандал. Слеза. Любая «мясная» деталь.

– У вас есть доказательства? – спросила Мария мягко, почти ласково.

– У меня есть бумага, – сказала Нина Петровна. – И у меня есть смерть.

Вот это слово в студии прозвучало как чужой кашель на празднике. Тишина стала плотнее. Лера где-то за камерами, наверное, обрадовалась: «Вот, пошло». А я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. Потому что «смерть» – это не для эфира. Смерть – это для кухни, для шёпота, для ночи. Но телевидение умеет делать из смерти контент.

– Нина Петровна, – сказала Мария осторожно, – мы говорим о трагедии?

Нина Петровна посмотрела на Инну Павловну.

– Я говорю о том, что у меня в семье умерли люди, – сказала она. – И всё началось после того, как в городе сделали новую Книгу почёта. Сейчас. Не тогда, в девяностые. Сейчас, когда вы опять решили вывесить «первых». И вот она… – Нина Петровна резко подняла руку и ткнула пальцем в Инну Павловну. – Она это придумала.

Инна Павловна не вздрогнула. Она даже не моргнула. Только улыбка у неё стала другой – тоньше, холоднее.

– Прошу прощения, – сказала Инна Павловна, и голос у неё был ровный. – Я не понимаю, о чём вы. Я занимаюсь бизнесом. И благотворительностью. Я не веду никаких книг.

Мария тут же вмешалась, как дирижёр, который не даёт музыкантам драться.

– Давайте спокойно, – сказала она. – Мы здесь, чтобы понять.

Нина Петровна раскрыла папку. Достала лист. Показала в камеру, но так, что я увидела: на листе печать. Подпись. И список фамилий. Вверху – заголовок: «Первые лица района. Книга почёта. Выпуск текущего года». Внизу – строка: «Инициатор проекта: И.П. …» фамилию закрывал палец Нины Петровны, но я и так поняла.

И.П. – Инна Павловна.

Инна Павловна посмотрела на лист так, как люди смотрят на ошибку в договоре: с быстрым внутренним расчётом, как это исправить. Она всё ещё держала лицо. Но я увидела, что на виске у неё чуть пульсирует жилка. Значит, она злится.

– Это не моя подпись, – сказала она. – И не моя инициатива. Я помогаю проектам, да. Но я не отвечаю за… – она на секунду запнулась, и тут я поймала: она чуть не сказала «за списки». Но сказала другое: – …за архивную работу.

Мария быстро перехватила её паузу.

– Инна Павловна, – сказала она, – но вы действительно поддерживали проект «Первые лица города». Это же не секрет.

Инна Павловна улыбнулась.

– Поддерживала. Деньгами. Не идеями. И уж точно не проклятиями, – она произнесла последнее слово с лёгкой усмешкой, как будто это глупость.

И в этот момент блеклый силуэт за её спиной сделал шаг вперёд.

Не ногами. Не телом. Он просто стал ближе. И я вдруг увидела под платком белое лицо – не страшное, не мёртвое, а упрямое. Лицо женщины, которая всю жизнь молчала при людях и говорила только дома. И сейчас она смотрела на Инну Павловну так, будто хотела сказать ей одну фразу, но не могла. И я вдруг поняла: это не призрак ради красоты. Это свидетель.

Я опустила глаза, чтобы не выдать себя. В камеру нельзя смотреть на воздух. В камеру надо смотреть на людей. Иначе тебя покажут как «странную».

Мария повернулась ко мне с таким выражением, будто сейчас наступает кульминация.

– Вера, – сказала она, – вы же чувствуете… что-то. Вы можете помочь нам разобраться. Это ведь ваша тема.

Вот оно. Это и был момент, ради которого меня привели. Ради которого сделали статью. Ради которого поставили рядом с Марией. Мне предложили роль. Не просто участие. Роль «официальной», которая скажет: «Да, здесь есть мистика», и люди дома ахнут, и рейтинг поднимется, и проект пойдёт дальше.

Я почувствовала, как у меня под гримом вспотела кожа. Как ладони стали влажными. Как внутри одновременно поднялось два чувства: лестно и страшно. Лестно – потому что меня спрашивают так, будто я важная. Страшно – потому что, если я скажу хоть слово не так, меня потом этим словом будут бить.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Я не прибор.

Мария улыбнулась терпеливо, как учительница на контрольной.

– Но вы можете попробовать, – сказала она. – Это не опасно. Просто… прислушайтесь.

Инна Павловна посмотрела на меня впервые прямо. В этом взгляде было всё: просьба, предупреждение и холодное «не лезь». Она не сказала ничего. Но я услышала. Я всегда слышу, когда люди молчат слишком громко.

Нина Петровна смотрела на меня так, будто я – последняя надежда. Аня – так, будто ей меня жалко. Саша – так, будто он сейчас впервые поверит во что-то, что не записано в формуле.

И блеклая женщина в платке за спиной Инны Павловны стояла тихо и ждала. Я вдруг заметила деталь: у неё на груди тоже был маленький значок. Только не блестящий, а словно вырезанный из старого металла. И на нём – тоже «1». Но цифра была не ровная, как на современных значках. Ручная. Как будто кто-то когда-то выцарапал её ножом.

Я сглотнула.

– Вера, – сказала Мария мягче, – у меня к вам предложение.

Я почувствовала, как в студии чуть изменился воздух. Даже Лера за камерами, наверное, замерла. Предложения на телевидении не делают просто так. Это тоже часть сценария.

– Мы запускаем новый проект, – продолжила Мария. – «Первые среди живых и мёртвых». К восьмому марта, к празднику, к символу. И нам нужна вы. Мы хотим, чтобы вы стали… – она сделала паузу, – первой и единственной официальной медиумой региона. Лицом проекта. Тем человеком, который сможет говорить с теми, кто ушёл. И помогать тем, кто остался.

Слово «официальной» ударило мне по ушам сильнее, чем «медиумой». Потому что «официальное» – это бумага. Подпись. Ответственность. Это когда тебя можно вызвать, спросить, наказать. И когда ты уже не просто Вера, а функция.

Я улыбнулась. Мягко. Так, чтобы не выдать, что внутри у меня всё дрожит.

– Официальной? – переспросила я. – У нас что, на духов теперь лицензии будут?

Мария засмеялась легко, как будто это мило. Зал за камерами тоже, наверное, отреагировал. Смех – всегда хороший фон. Он делает всё безопаснее.

– Мы оформим всё корректно, – сказала Мария. – Это будет проект. Медийный. Социальный. Вы будете помогать людям. И, конечно, это будет оплачиваемо. Не бесплатно. Мы ценим ваш… ресурс.

Ресурс. Вот это слово было лишним. Оно прозвучало не по-человечески. И я вдруг ясно увидела: меня не зовут «быть собой». Меня зовут «быть инструментом». Красивым, тихим, удобным.

Инна Павловна чуть расслабилась. Значит, ей это выгодно. Или она думает, что выгодно. Нина Петровна, наоборот, напряглась, будто поняла: её боль сейчас превратят в серию выпусков.

Я посмотрела на пальцы Марии. Они лежали на карточке с планом. Карточка была ровная, белая, с пунктами. И в конце, мелким шрифтом, я увидела ещё одну строчку, которую раньше не замечала: «Подписание согласия. В кадре».

В кадре. То есть они хотят, чтобы я согласилась красиво. Чтобы это стало событием. Чтобы потом можно было показывать нарезку: «Вера становится первой медиумкой края». Чтобы люди спорили. Чтобы проект рос.

Я почувствовала, как у меня в кармане снова дрогнул телефон. Не звонок. Не сообщение. Просто дрогнул. Как тогда, в квартире. Как будто напоминал: ты уже в списке. Только пока не знаешь, на каком месте.

Мария наклонилась ко мне.

– Вера, – сказала она так тихо, что услышала только я, – вы можете выбрать. Но поймите: если не вы, найдётся кто-то другой. Гораздо хуже. А вы – настоящая.

Она сказала «настоящая» так, будто это комплимент. Но в этом комплименте был крючок: «будь настоящей на наших условиях».

Я снова посмотрела на блеклую женщину в платке. И вдруг увидела, что она смотрит уже не на Инну Павловну. Она смотрит на меня.

И в этом взгляде было не требование. Там было предупреждение. Такое же, как в сообщении.

Не становись первой.

Я почувствовала, что если сейчас скажу «да», то подпишу не контракт. Подпишу что-то другое. Что-то, что потом потянет за собой чужие смерти, чужие списки, чужие «первые места», которые выглядят как награда, а пахнут как петля.