Виктор Алеветдинов – Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых (страница 6)

– Мария Александровна, – сказала я спокойно, – у меня нет привычки соглашаться, когда мне светят в глаза.

Мария улыбнулась, но улыбка стала осторожней.

– Мы можем обсудить позже, – сказала она. – Сейчас эфир. Сейчас важно помочь этой женщине. Нине Петровне.

Она повернулась к Нине Петровне.

– Нина Петровна, – сказала Мария, – вы утверждаете, что после появления нового списка «первых» в вашей семье произошли смерти. Расскажите.

Нина Петровна сглотнула.

– Сначала у сына сердце прихватило, – сказала она, и голос у неё дрожал, но уже не от холода. – Молодой он. Не пил. Не курил. Просто упал. Потом у мужа… – она замолчала. – А потом я нашла в своём доме лист. Список. Такой же, как этот. Только там было написано, кто следующий.

В студии стало совсем тихо. Даже Мария не улыбнулась.

– Кто следующий? – спросила она.

Нина Петровна подняла глаза на меня.

– Там было моё имя, – сказала она. – И рядом слово «первая». Только не «первая доярка». А… – она запнулась, – «первая из ушедших».

У меня по спине прошёл холод. Потому что это уже не телевидение. Это уже то, что я знаю по своим делам: когда бытовая вещь становится знаком. Когда лист бумаги начинает вести себя как нож.

– Где этот лист? – спросила Мария быстро.

Нина Петровна похлопала по сумке.

– Я принесла, – сказала она. – Я думала, вы покажете. Чтобы люди увидели. Чтобы кто-то остановил.

Мария посмотрела на Леру за камерой, и я увидела этот взгляд: «Дайте сюда». Лера, наверное, уже бежала.

Инна Павловна наклонилась вперёд впервые по-настоящему.

– Это шантаж, – сказала она. – Вы хотите денег. Или внимания.

Нина Петровна резко подняла голову.

– Мне не надо денег, – сказала она. – Мне надо, чтобы вы перестали писать людей в списки.

Инна Павловна усмехнулась.

– Людей всегда пишут в списки, – сказала она. – Вопрос только, кто пишет.

И в этот момент блеклая женщина в платке подняла руку.

Она просто подняла руку, как на уроке, когда хочет сказать: «Я знаю ответ». Рука была тонкая, почти прозрачная. Но я увидела: на пальце у неё было кольцо. Простое, гладкое, без камня. И это кольцо вдруг блеснуло под софитами так ярко, будто оно было настоящим.

Я не выдержала и посмотрела прямо на это кольцо. И вдруг поняла: у Инны Павловны на руке такое же. Только новое. Только отполированное. Только с камнем, которого у той женщины не было.

Инна Павловна заметила мой взгляд. Она быстро убрала руку на колено. Саша заметил тоже. Аня заметила тоже. Мария заметила и улыбнулась, но уже хищно: она почувствовала зацепку.

– Инна Павловна, – сказала Мария ласково, – а вы знаете Нину Петровну?

Инна Павловна чуть приподняла подбородок.

– Не знаю, – сказала она. – И знать не хочу.

– А я вас знаю, – сказала Нина Петровна. – Вы меня не помните. Вы тогда были… – она замолчала, подбирая слово, – второй.

Инна Павловна резко посмотрела на неё. И я увидела в её глазах что-то настоящее. Не телевизионное. Не красивое. Страх.

Мария в этот момент снова повернулась ко мне, будто ставила точку.

– Вера, – сказала она, – вы видите? Это не просто конфликт. Это история. И вы можете стать тем человеком, который будет такие истории распутывать. Официально. Публично. С пользой.

Она протянула мне ручку. Чёрную. Тяжёлую. С логотипом канала.

Ручка лежала у неё на ладони, как наживка. И я вдруг увидела, что на колпачке тонкой линией выгравирована цифра «1». Как на значках. Как на списках.

Я не взяла ручку.

– Я не подписываю ничего в эфире, – сказала я спокойно. – Я здесь не для того, чтобы становиться первой. Я здесь, чтобы понять, кто пишет эти списки.

Мария улыбнулась. Но улыбка у неё была уже не про праздник.

– Прекрасно, – сказала она. – Тогда поймём вместе.

И в этот момент Лера принесла лист из сумки Нины Петровны. Лист был тонкий, обычный. Но когда его развернули, я увидела: вверху стояло слово «Список». Ни «Книга почёта», ни «премия». Просто «Список». А под ним – фамилии. И напротив каждой – маленькая цифра.

Нины Петровны фамилия была под номером один.

А ниже, под номером два, я увидела свою.

Глава 4. Когда гаснет свет

Сначала в колонках хрустит чей-то голос – будто кто-то жуёт сухарь прямо в микрофон, – и только потом в зале пропадает свет.

Не «становится романтичней», не «приглушается для атмосферы». Пропадает так, что я на секунду не нахожу собственную ладонь перед глазами. И в этой темноте сразу ясно, кто в помещении спокойный человек, а кто – человек с богатым внутренним кинотеатром.

– Спокойно! – командует мужской голос откуда-то из зала. – Никто не двигается, сейчас…

«Сейчас» не случается. В темноте опять трещит аппаратура. Треск сухой, неприятный, как будто ломают тонкую корку льда.

Я стою на своём месте и понимаю две вещи: во-первых, от неожиданности тело всегда умнее головы, а во-вторых, я уже не могу относиться к этой церемонии как к обычной городской суете с софитами и улыбками.

Ещё минуту назад на сцене сияли «первые лица города» – люди, у которых даже благодарность звучит выверенно. Я успела подумать, что праздник перед восьмым марта иногда похож на коробку с конфетами: сверху всё красиво, а внутри обязательно найдётся что-то с ликёром, которое по вкусу только одному человеку.

И вот – темнота. Никаких конфет. Только воздух, в котором вдруг появляется холодный привкус, как если зимой резко вдохнуть возле подъезда.

Кто-то включает фонарик на телефоне. Узкий белый луч скользит по сцене, цепляет край стеклянной статуэтки на тумбе и задерживается.

Стеклянный приз треснул.

Трещина идёт не «художественно», а по-живому – как бывает с посудой, если в горячую чашку плеснуть ледяной воды. Неровная, с маленькими ответвлениями, будто стекло в последний момент передумало быть цельным.

– Ой… – выдыхает женщина из первого ряда. – Это же приз…

И в этот момент «первая предпринимательница года» делает шаг, будто хочет подойти к тумбе. Её движение выглядит привычно: она умеет выходить и подходить. Но вдруг ноги у нее становятся чужими. Она приседает, словно под ней исчезла опора, и падает.

Не театрально. Тяжело, коротко – так, что у меня внутри что-то щёлкает: это не обморок «по сценарию».

– Ей плохо! – кто-то говорит слишком громко, а потом тут же снижается до шёпота, будто боится распугать ситуацию.

– Скорую! – просит кто-то.

– Не надо «скорую», сейчас приведём в чувство, – отвечает другой голос бодро и уверенно. Так отвечают люди, которым по работе надо, чтобы всё выглядело «под контролем».

Я делаю шаг ближе к сцене – не потому, что я герой, а потому, что ноги сами идут. И тут же ощущаю рядом с упавшей женщиной холод.

Не просто прохладу. Морозный кусок, будто на секунду приоткрыли дверь в неотапливаемый подъезд и забыли закрыть.

И я вижу её.

Женщину-тень в старом платке.

Она не выходит из темноты – она как будто всегда здесь, просто свет мешал мне её разглядеть полностью. Платок в свете фонарика кажется мокрым и тяжёлым, как после снега. Лица почти нет – только намёк на скулы, на нос. Главное не лицо.

Главное – воздух вокруг неё. Он выглядит густым, будто над морозильной камерой в магазине.