Виктор Алеветдинов – Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых (страница 4)

Я посмотрела на них и вдруг увидела общую деталь: у каждого на груди маленький значок. Круглый, с блестящей каймой. На значке – цифра «1».

Я не заметила этого раньше. Потому что свет был яркий, а в ярком свету многое кажется просто блестящим.

– Это что? – спросила я у Леры.

– Значок лауреата, – ответила она быстро. – Символ. Первый.

– А если я без значка? – спросила я.

Лера улыбнулась так, будто я сказала что-то смешное.

– Вам не нужен значок. Вас и так узнают.

Я не знала, радоваться этому или искать ближайший выход.

Мы вошли в студию, и у меня сразу заложило уши, как в автобусе, который резко спустился с горки. Свет ударил в глаза. Софиты висели сверху, как большие белые рыбы. Пол блестел. Кресла стояли полукругом, и на каждом был приклеен листочек с именем. Кресло «ВЕРА» стояло рядом с креслом «МАРИЯ ГРАДОВА». А рядом – «ИННА ПАВЛОВНА», «АЛЕКСАНДР», «АНЯ».

И ещё одно кресло, чуть отдельно, было подписано иначе: «ГОСТЬ».

Без имени.

Просто «ГОСТЬ».

Я посмотрела на этот листочек и почувствовала, как у меня внутри холодеет, как от воды в подъездном кране. Потому что «гость» – это тот, кого можно заменить. Тот, кто пришёл не по своей воле. Тот, кого не записали в список полностью.

Мария уже сидела, поправляла микрофон на платье и улыбалась в камеру, хотя камера ещё не включилась. Она умела улыбаться заранее.

Лера подошла ко мне, сунула в руку маленькую карточку.

– Это план, – сказала она шёпотом. – Не переживайте. Вы просто держитесь по нему.

Я посмотрела на карточку. Там было несколько пунктов. Вопросы. Темы. И в конце, мелким шрифтом, пункт, которого Мария мне не называла.

«Сегмент 4: Проклятие первых. История из Книги почёта. Приглашённый гость».

Я подняла глаза на Леру. Она уже отступила. Она не хотела, чтобы я смотрела на неё слишком долго.

Саша сел и положил папку на колени. Аня нервно поправила косу. Инна Павловна расправила плечи, будто снова на сцене девяностых, где выживают те, кто умеет держать лицо.

Я села в своё кресло и почувствовала под ладонью край листочка с моим именем. Листочек был приклеен криво. Одна сторона чуть отставала.

Я могла бы его прижать. Могла бы оставить так. Я оставила. Пусть будет видно, что тут не всё идеально.

Свет усилился. Кто-то в наушнике у Марии сказал что-то, и она на секунду перестала улыбаться. Потом снова улыбнулась, но уже иначе. Чуть шире.

И в этот момент телефон в моём кармане тихо дрогнул. Я не доставала его. Я только почувствовала вибрацию. Как предупреждение, которое пробралось сквозь ткань.

Я вспомнила: «Не становись первой».

И посмотрела на кресло с листочком «ГОСТЬ».

Я вдруг поняла, что «гость» сегодня – не случайность. Это специально. И это кресло ждёт того, кто принесёт историю про «проклятие первых». Про Книгу почёта. Про погибшую передовичку, которой я не знаю.

Лера махнула рукой: «Тишина». Камеры ожили. На табло загорелось красное слово «ЭФИР».

Мария повернулась ко мне и улыбнулась так, будто у нас с ней общая тайна.

– Вера, – сказала она уже в микрофон, – вы готовы?

Я кивнула. Потому что в эфире нельзя сказать «не готова». В эфире вообще нельзя сказать то, что тебе не разрешили.

И в эту секунду из-за кулис вывели женщину в строгом костюме. Она шла медленно, будто ей было тяжело шагать по светлому полу. На груди у неё тоже был значок с цифрой «1», но приколот он был так криво, словно кто-то нацепил его в спешке.

Женщина посмотрела прямо на меня. Не на Марию. Не на камеры. На меня.

И я узнала её по одной детали: по взгляду человека, который слишком долго молчал и теперь пришёл говорить не в ту дверь.

Глава 3. Первая медиумка края

У женщины, которую вывели из-за кулис, руки дрожали не от волнения. От холода. Так дрожат руки у тех, кто долго держал пустой пакет на ветру, пока не понял, что домой возвращаться не с чем.

Мария улыбалась в камеру и говорила про праздник, про сильных женщин, про «первые истории», и всё это звучало гладко, как праздничная открытка. А я сидела рядом и смотрела на ту женщину – на её строгий костюм, на криво приколотый значок «1», на сумку, которую она прижимала к коленям так, будто там лежало что-то хрупкое. И всё время ловила её взгляд на себе. Она смотрела не как зритель и не как гость. Она смотрела как человек, который пришёл туда, где его должны узнать, иначе он уйдёт навсегда.

– Дорогие друзья, – сказала Мария, – сегодня у нас в студии люди, которыми город гордится.

Она произнесла «город» так, будто это один большой дом с хорошими обоями. Но я сразу увидела: в этом доме много комнат, и в каждой своя правда. И есть такие комнаты, куда гостей не водят.

Инна Павловна говорила уверенно, спокойно, как женщина, которая много раз выходила на сцену без микрофона и всё равно была слышна. Она рассказывала, как начинала бизнес, как было трудно, как помогали люди, как важно верить. Саша говорил о науке осторожно, как будто боялся, что его слова украдут. Аня – про волонтерство просто и быстро, как будто ей стыдно, что её слушают. Все были такими, какими их ожидали увидеть.

И женщина с дрожащими руками ждала. Я видела, как она ждёт. Она не знала, когда ей дадут слово, но знала, что без этого слова она зря пришла. Это ощущение знакомо мне до боли: когда ты решился и уже не можешь отступить, потому что тогда придётся признать, что тебя не существует.

Мария повернулась ко мне.

– Вера, – сказала она, – вы, пожалуй, самая необычная участница сегодняшнего эфира. Я даже не знаю, как вас представить. Девушка, которая слышит то, что другие не слышат?

Мне хотелось сказать: я слышу соседей через стену и чайник, когда он начинает кипеть. Но я поняла: шутка сейчас будет не про меня. Шутка будет про них. А они смеяться будут так, как им надо.

– Представьте просто Верой, – сказала я.

Мария улыбнулась шире, как будто я дала ей хороший материал.

– Вот! – сказала она. – В этом вся вы. Простота, спокойствие. И… – она чуть наклонилась ко мне, будто делилась секретом, но микрофон всё равно всё ловил, – необычный дар, который вы долго скрывали.

Я заметила, как Инна Павловна чуть напрягла плечи. Саша на секунду перестал моргать. Аня посмотрела на меня с сочувствием, как на человека, которого сейчас начнут спрашивать «а правда ли…» в присутствии всех.

– Я ничего не скрывала, – сказала я. – Просто я не умею красиво об этом говорить.

– Мы поможем, – ответила Мария. И произнесла это так, будто действительно поможет. Но я слышала другое: «Мы сделаем из вас то, что нам нужно».

На табло в углу мигала красная точка. Эфир шёл. И я вдруг ощутила, что меня как будто чуть приподняли над стулом – не руками, а вниманием. Внимание – вещь тяжелая. Оно давит.

Мария задала мне пару вопросов: как я поняла, что «что-то есть», как я отношусь к скептикам, как мне живётся в городе. Я отвечала коротко, без красивостей, потому что любые красивости сейчас могли обернуться против меня. Я старалась говорить так, как говорю Олесе, Настасье Петровне, самой себе. Так, чтобы фраза не выглядела лозунгом.

И всё было бы терпимо, если бы не один момент.

Инна Павловна наклонилась чуть вперёд, поправляя волосы. И за её спиной, прямо на фоне светлой стены, я увидела то, чего не должно быть в студии.

Блеклый силуэт.

Женщина в старом платке. Платок тёмный, с выцветшими цветочками, как у бабушек в деревне, когда они идут в магазин «на пять минут». Лицо не чёткое, будто его нарисовали мелом и тут же стёрли ладонью. Она стояла ровно, не двигаясь. И её взгляд был направлен не на камеры и не на меня.

Он был направлен на Инну Павловну. Как на хозяйку. Как на виновницу. Как на единственного человека, которого она искала.

Я моргнула. Силуэт не исчез. Он стал чуть яснее – не ярче, а ближе. Такое бывает, когда в комнате открывают форточку, и холод сразу говорит: «Я здесь».

Инна Павловна продолжала улыбаться. Она говорила о «ответственности первых». Мария кивала, подхватывала, подводила к красивым формулировкам. Но я смотрела не на лица, а на этот платок за спиной Инны Павловны. И в голове у меня всплыло слово из карточки Леры: «проклятие». Я не люблю слово «проклятие». Оно слишком театральное. Но на телевидении любят театральное. И если в студии стоит блеклая женщина в платке, значит кто-то сейчас попытается сделать из этого сюжет.

Мария будто почувствовала, что момент настал. Она повернулась к залу, который был за камерами, и к той невидимой аудитории, что сидит дома с чайком.

– А теперь, друзья, – сказала она, – тот самый сюрприз. Мы хотели поговорить о первых не только среди живых, но и… – она сделала паузу, – среди тех, кого уже нет рядом.

Инна Павловна чуть улыбнулась, но я увидела, как в уголке её губ дрогнуло. Не от эмоций. От раздражения. Она не любит, когда сценарий меняют без её согласия. Значит, она не в курсе. Это уже интересно.

– К нам в студию пришла женщина, – продолжала Мария, – которая говорит, что её жизнь разрушилась после того, как она попала в Книгу почёта. И что «первые» – это не только про славу.

Женщина с дрожащими руками подняла голову. Её глаза блестели, как у людей, которые давно не спали. Она смотрела на Марию, но в этом взгляде не было благодарности. Там было требование: «Дай мне сказать». И ещё – осторожная злость, будто она пришла не просить, а возвращать.