Виктор Алеветдинов – Как мы первый раз поехали в Китай (страница 5)

Через несколько часов пришёл голод. Он пришёл тихо, без драматического объявления, но уверенно. Самолётная еда уже давно стала воспоминанием, кафе в пересадочном аэропорту мы прошли мимо из-за тревоги по поводу выхода, а бутерброд, купленный Димой «на всякий случай», мы съели рано, потому что всякий случай наступил сразу после посадки в самолёт. Я открыла рюкзак и стала искать что-нибудь съедобное.

— Что ты делаешь? — спросил Дима, проснувшись от шороха.

— Ищу пищу.

— У нас было печенье.

— Было?

— Должно быть.

Он достал из бокового кармана пачку печенья. Маленькую. Очень маленькую. Такую, которую в обычной жизни ешь автоматически и не считаешь едой, а в самолёте ночью она превращается в стратегический ресурс империи. Мы посмотрели на пачку с уважением.

— Сколько там? — спросила я.

Дима открыл, пересчитал.

— Шесть.

— Делим поровну.

— Три и три.

— А если одно сломано?

— Тогда сломанное считается за моральную компенсацию тому, кто сильнее устал.

— Это я.

— Это спорно.

Мы ели печенье медленно, почти церемониально. Крошки падали на салфетку, вода в маленькой бутылке стала вдруг драгоценной, а где-то в темноте салона кто-то разворачивал шоколадку, и звук этот казался неприличной роскошью. Я подумала, что если бы нас сейчас увидела моя дорамная фантазия, она бы разочаровалась. Никаких героев на вершине горы, никаких тайных клятв. Двое взрослых людей делят шесть печений на высоте, потому что не купили лапшу в аэропорту.

— Знаешь, — сказала я, — в этом тоже есть эпичность.

— В печенье?

— В последнем печенье перед Китаем.

— Оно не последнее. У меня ещё батончик в кармане.

Я посмотрела на него с чувством, близким к благоговению.

— Почему ты молчал?

— Берёг на случай настоящей катастрофы.

— Дима, я голодна уже сейчас.

— Значит, катастрофа среднего уровня.

Он достал батончик и разломил пополам. Половина досталась мне, половина ему. Я откусила и почувствовала, что любовь иногда выглядит не как букет и не как признание на мосту под фонарями, а как человек, который не сказал про батончик раньше, потому что планировал спасти тебя в более тяжёлый момент, но всё-таки не выдержал твоего лица.

Ночь тянулась. Салон жил собственным странным временем: кто-то спал, кто-то смотрел третью подряд комедию, кто-то ходил к туалету, кто-то открывал шторку иллюминатора и тут же закрывал, потому что за ней было всё то же чёрное ничто. Стюардессы проходили по проходу мягкими шагами, раздавали воду, забирали стаканчики, отвечали на вопросы. Рядом через два ряда ребёнок проснулся и заплакал так искренне, будто первым из нас понял всю правду дальнего перелёта.

Я пыталась думать о Китае. О том, что мы летим не в страну, а в свою собственную многолетнюю фантазию о ней. Дома фантазия была удобной: поставил серию, заварил чай, завернулся в плед, и Китай сам приходит к тебе красивыми кадрами. В самолёте фантазия стала физической: затёкшая спина, сухие губы, ремень безопасности, усталость, крошки от печенья, чужой кашель, маленький экран с картой полёта. Путь требовал тела, а тело не умело быть возвышенным дольше двадцати минут.

— Ты не спишь? — спросил Дима.

— Нет.

— Переживаешь?

— Немного. А ты?

— Я думаю, где будет паспортный контроль.

— Это твой способ переживать?

— Это мой способ любить порядок.

— А меня?

Он повернул голову, посмотрел на меня сонно и серьёзно.

— Тебя тоже. Поэтому паспорт держи ближе.

Я рассмеялась тихо, чтобы не разбудить соседей. Затем всё-таки задремала, провалилась в короткий сон без сюжета и проснулась от того, что в салоне начали светлеть экраны, а голос из динамиков сообщил что-то о снижении. Люди зашевелились. Кто-то поднимал спинки кресел, кто-то искал обувь, кто-то поправлял волосы, будто Китай мог оценить причёску при первом взгляде. Дима уже был бодр и проверял папку.

— Мы подлетаем? — спросила я, пытаясь понять, где моё лицо и почему оно такое чужое.

— Скоро.

— Я выгляжу ужасно?

— Ты выглядишь как человек после ночного перелёта.

— Это хуже?

— Это честнее.

Мне наконец досталось окно: пассажир у иллюминатора поднял шторку, и я наклонилась чуть вперёд. Сначала за стеклом была только серая предрассветная пустота. Затем из неё проявились линии. Дороги, тонкие и прямые, расходились по земле, как жилы на огромной ладони. Затем появились огни: не отдельные, как в маленьком городе, а целые россыпи, сети, прямоугольники кварталов, длинные ленты трасс, световые узоры развязок. Земля внизу не просыпалась — она уже работала.

— Дима, смотри, — прошептала я.

Он наклонился через меня, хотя с его места было неудобно. Мы смотрели вниз вместе. Китай ещё не был запахом, голосом, лицом, едой, ошибкой, помощью или улицей. Он был светом под крылом, огромным и спокойным. Я приготовилась к тому, что сейчас во мне прозвучит что-нибудь достойное начала великой главы, но рядом кто-то громко чихнул, ребёнок через проход сообщил, что ему надо в туалет, а Дима сказал:

— Паспорта затем не убирай глубоко. Сейчас начнётся самое интересное.

Я хотела возмутиться, что самое интересное уже началось, но поняла: для него огни внизу и паспортный контроль были частями одного и того же чуда. Я видела линии дорог как драконьи вены, а он — как инфраструктуру, по которой нам ещё предстоит добраться до отеля. И, возможно, обе версии были правдой.

Самолёт снижался. Крыло дрожало в сером воздухе, облака разрывались, земля приближалась. Я увидела большие здания, полосы, стоянки самолётов, дороги, по которым двигались маленькие машины. Масштаб оказался совсем не дорамный: не древние ворота, не пагоды, не туманная гора, а огромный аэропорт, светлый, деловой, уверенный. Он не собирался впечатлять нас легендой. Он собирался принять, проверить, направить и выпустить в город, если мы правильно выполним всё, что от нас требуется.

Колёса коснулись полосы. Самолёт подпрыгнул, затормозил, по салону прокатился привычный шум облегчения: вздохи, щелчки ремней, хотя табло ещё горело, звон телефонов, шорох пакетов. Я сидела неподвижно и вдруг почувствовала такую ясную радость, что даже усталость отступила. Мы правда долетели. Всё, что было дома словами, вкладками, списками и картинками, стало землёй под колёсами самолёта.

— Мы в Китае, — сказала я.

Дима посмотрел на табло ремней.

— Формально пока в самолёте.

— Не порть.

— Не порчу. Уточняю.

Самолёт долго ехал к стоянке. Очень долго. Так долго, что моя первая восторженная фраза успела постареть, сесть, выпить воды и начать интересоваться, где выход. За окнами проезжали другие самолёты, служебные машины, ангары, разметка. Аэропорт казался отдельным городом, где у каждого жёлтого огонька была должность, у каждой линии — смысл, у каждого поворота — разрешение.

Когда двери наконец открылись, пассажиры поднялись так дружно, будто всё это время не спали, а ждали команды к освобождению. Полки раскрылись, сумки пошли вниз, кто-то снова потерял игрушку, кто-то пытался надеть куртку в проходе, мужчина в светлой куртке вытащил свои распечатки и выглядел готовым предъявить их самой судьбе. Мы вышли из самолёта в коридор, и первым китайским ощущением оказался не аромат жасмина, не звук древнего инструмента и не влажный ветер с гор, а ровный аэропортовый воздух и длинная линия указателей.

Я шла по коридору, стараясь замечать всё: иероглифы рядом с английскими словами, лица людей, свет, стекло, блестящий пол, стрелки, которые вели нас дальше. Внутри всё время вспыхивало: вот оно, вот теперь, вот началось. Но Китай начался процедурой. Он не бросался к нам с объятиями, не спрашивал, любим ли мы дорамы, не предлагал выбрать меч. Он показывал направление к паспортному контролю.

— Вот, — сказал Дима. — Теперь держи документы.

— Я держу.

— Не в папке. В руке.

— Ты сейчас как наставник перед первым испытанием.