Виктор Алеветдинов – Как мы первый раз поехали в Китай (страница 4)

Самолёт до пересадки был почти полон. Мы зашли в салон, нашли свои места и сразу начали участвовать в древнем обряде всех перелётов: куда положить рюкзак, кто занял полку, можно ли убрать куртку, почему ремень безопасности спрятался между сиденьями, и что делать с человеком, который уже сидит у прохода, хотя ему затем обязательно надо будет вставать. Я села у окна, Дима — рядом, и на несколько минут мне снова удалось вернуть торжественность. Самолёт был нашей первой настоящей границей. Сейчас мы поднимемся над городом, и всё домашнее останется внизу.

— Ну что, — сказала я тихо. — Начинается.

Дима застегнул ремень и проверил карман переднего сиденья.

— Начинается инструкция по безопасности.

Он был прав. На экранах ожили люди, которые показывали, как застёгивать ремень, где находятся выходы и как надувать жилет, если судьба решит стать совсем водной. Я слушала внимательно, потому что романтика романтикой, но жилет под сиденьем всегда добавляет сюжету дисциплины. Затем самолёт вырулил на полосу, двигатели загудели, город за окном дрогнул, и моё сердце всё-таки подпрыгнуло.

Когда мы оторвались от земли, я впервые за утро почувствовала, что путь стал настоящим. Машины внизу превратились в точки, дороги — в линии, дома — в серые прямоугольники, и наш привычный мир вдруг уменьшился до схемы. Я представила, как где-то впереди, за несколькими часовыми поясами, ждут фонари, горы, чай, вывески, которых мы не прочтём, и люди, которым мы будем пытаться объяснить себя жестами, переводчиком и самым честным выражением лица.

— Красиво, — сказала я.

— Угу, — ответил Дима и протянул мне воду. — Пей, а то опять голова заболит.

Вот так он признавал красоту: через профилактику обезвоживания. Я взяла бутылку и решила, что в этом тоже есть своя поэзия, с минералами.

Первый перелёт прошёл в странном полусне. Я пыталась смотреть фильм, но экран на спинке сиденья жил своей жизнью и открывал не те разделы. Дима читал маршрут, выделенный в заметках цветами, как военную карту. Сосед через проход громко разворачивал фольгу от сэндвича. Ребёнок впереди дважды ронял игрушку, и каждый раз вся ближайшая часть самолёта участвовала в её спасении. Стюардесса принесла еду, и я с благодарностью приняла лоток, хотя содержимое выглядело так, будто кухня решила остаться нейтральной между странами.

— Это курица? — спросила я.

— Написано курица.

— А выглядит?

— Как международное соглашение.

Мы съели почти всё, потому что впереди была пересадка, а на пересадках нельзя быть гордым. После еды я задремала, проснулась от объявления, снова задремала, проснулась от того, что Дима проверяет паспорта, и поняла: он делает это не потому, что не доверяет сумке, а потому, что ему спокойнее держать реальность в руках. Я не стала шутить. Положила ладонь ему на запястье, а он на секунду накрыл её своей и тут же убрал, потому что надо было сложить посадочные талоны в папку.

Пересадочный аэропорт встретил нас коридорами, табличками, людьми и ощущением, что самолёт высадил нас не в здании, а внутри чужого организма. Поток пассажиров двигался уверенно, мы двигались вместе с ним и делали вид, что тоже всё понимаем. Это был важный навык путешественника: если не знаешь, куда идти, иди так, будто знаешь, и внимательно смотри на указатели. Главное — не уйти за толпой, которая летит в другое полушарие.

— У нас какой выход? — спросила я.

— Пока неизвестно. На табло ещё нет.

— Как это нет?

— Так. Оракул молчит.

Я посмотрела на большое электронное табло, где рейсы сменяли друг друга с равнодушной скоростью. Нашего действительно не было. Внутри у меня сразу включилась маленькая тревожная женщина с фонариком: а вдруг рейс перенесли, а вдруг мы не там, а вдруг надо было выйти в другой терминал, а вдруг Китай уже начался с загадки, которую мы провалили.

Дима не паниковал. Он смотрел на табло так сосредоточенно, будто мог силой взгляда заставить его выдать нужную строку. Рядом с нами стояла молодая пара с рюкзаками, они говорили на английском и тоже искали что-то глазами. Чуть дальше пожилой мужчина в светлой куртке держал распечатку маршрута и спрашивал у сотрудника аэропорта дорогу. У всех было разное гражданство, разный акцент, разные сумки, но одинаковое выражение лица: «Мы вроде взрослые люди, но сейчас нас ведёт табло».

— Китай? — спросила девушка с рюкзаком, заметив наши билеты.

— Китай, — ответила я.

Она улыбнулась с таким облегчением, будто мы уже стали родственниками по неопределённости.

— Вы тоже не видите выход?

— Мы его духовно ищем, — сказала я.

Дима аккуратно добавил:

— На табло пока не указан.

Девушка рассмеялась, её спутник поднял большой палец. Через минуту к нам присоединился тот самый мужчина со светлой курткой. Он оказался из России, летел через тот же аэропорт, но дальше ему нужно было в другой китайский город. Затем рядом остановилась женщина с маленьким чемоданом и огромным пакетом из дьюти-фри. Она говорила на смеси английского, жестов и отчаянной надежды, что кто-нибудь объяснит, куда всем идти. Так постепенно у табло образовался наш международный отряд выживших.

Это было удивительное состояние. Мы ещё не знали друг друга, но уже делились информацией так, будто вместе прошли несколько походов. Кто-то нашёл в приложении предварительный гейт. Кто-то сказал, что посадка может начаться поздно. Кто-то видел сотрудника и выяснил, что надо ждать. Дима стал в нашем маленьком отряде человеком документов: спокойно сверял номера рейса, время, терминал и объяснял, что паниковать пока рано.

— А когда будет не рано? — спросила я.

— Когда рейс исчезнет с табло.

— Спасибо, теперь у меня есть план тревоги.

Мы пошли по коридору к предполагаемой зоне ожидания. Коридор оказался длинным, затем ещё одним длинным, затем эскалатором, затем снова коридором. В дорамах герой идёт к судьбе по бамбуковой роще. В аэропорту герой идёт к судьбе через зону парфюма, затем мимо закрытого кафе, затем вниз, затем вверх, затем по стрелке, которая обещает «ещё немного», хотя «немного» в аэропорту — понятие философское.

Автобус до удалённой стоянки появился в нашей жизни внезапно. Мы уже почти поверили, что сейчас сядем в самолёт через рукав, как цивилизованные люди, но сотрудник направил всех вниз, к дверям, за которыми ждал автобус. Туда вошли пассажиры с чемоданами, рюкзаками, пакетами, детьми, подушками для шеи и лицами людей, которым сказали: «Почти прилетели», а затем предложили ещё один маленький наземный квест.

Автобус был тесный. Я держалась за поручень, Дима держал мой рюкзак, рядом девушка с рюкзаком прижимала к себе бутылку воды, мужчина в светлой куртке пытался не наступить никому на ноги. За окнами скользили самолёты, огни, машины обслуживания, полосы разметки. Ночь вокруг была рабочей, металлической, без романтики, зато с большим количеством сигналов.

— Это уже похоже на катастрофическую дораму, — прошептала я.

— Пока это автобус.

— В катастрофических дорамах всё тоже начинается с автобуса.

— Тогда держись крепче за поручень, главная героиня.

Я держалась. Автобус дёрнулся, и весь наш международный отряд качнулся в одну сторону. Кто-то ойкнул, кто-то рассмеялся, ребёнок сказал на незнакомом языке что-то очень выразительное, и мы все вдруг стали не пассажирами разных рейсов, а людьми в одной банке с колёсами, которые ночью везут нас к самолёту, где мы продолжим путь к своим разным причинам лететь в Китай.

Второй самолёт был больше, тише и серьёзнее. В нём уже чувствовалась дальняя дорога. Люди устраивались основательно: доставали пледы, маски для сна, бутылки, книги, детские игрушки, таблетки, наушники. Мы нашли места в середине салона. Окна мне не досталось, и я испытала маленькую драму, но Дима сказал, что зато у нас рядом проход, а проход — это свобода ног. Я решила, что свобода ног тоже может быть частью романтики, если её правильно назвать.

До вылета оставалось время. Салон гудел разговорами, полки захлопывались, кто-то искал место для огромного пакета, стюард помогал пожилой женщине пристроить чемоданчик. Наш международный отряд рассыпался по рядам, но мы всё равно узнавали друг друга глазами. Девушка с рюкзаком помахала нам через проход. Мужчина в светлой куртке устроился впереди и сразу достал распечатки. Я почувствовала к нему уважение: человек понимал силу бумаги.

— Вот видишь, — сказала я Диме. — Распечатки — это не только твоя религия.

— Бумага не садится по батарейке.

— Ты сейчас звучишь как древний мудрец канцелярии.

— Мудрецы выживали, потому что печатали бронь в двух экземплярах.

Самолёт взлетел уже в ночь. На этот раз не было радостного утреннего света, не было ясных дорог внизу, только чёрное пространство за иллюминаторами и редкие огни, которые быстро исчезли под крылом. Салон постепенно погас, экраны стали маленькими личными лунами, люди затихли. Я попыталась устроиться так, чтобы поспать, но дальний перелёт сразу объяснил мне, что человеческое тело не предназначено для красивого сна в экономклассе. Оно предназначено для серии компромиссов: шея туда, нога сюда, локоть убрать, ремень не давит, но и не исчезает, подушка для шеи помогает ровно настолько, чтобы ты продолжал надеяться.

Дима заснул быстрее. Это было несправедливо, потому что он сидел возле прохода и периодически пропускал людей, но всё равно умудрился отключиться. Я смотрела на его лицо в синеватом свете экрана и думала, что вот он, мой человек реальности: способен уснуть между двумя континентами с паспортом во внутреннем кармане и уверенностью, что если что-то пойдёт не так, он проснётся и начнёт проверять документы.