Виктор Алеветдинов – Городские против домовых (страница 11)

Она встала и пошла за Прошкой. Кузьма метнулся вперед, но Агафья открыла дверцу шкафа: обычным человеком в таких делах она давно не была.

В углу дрожал серый проход, тонкий, как щель между двумя досками. Где-то далеко щелкали такие же счетчики, переговаривались трубы и ворчали домовые, у каждого свой этаж, свой стояк, свой характер.

— Общий ход, — сказала Агафья.

Кузьма захлопнул дверцу, но поздно.

— Служебная сеть. Людям туда нельзя.

— А я и не полезла.

— Но увидели.

— Глаза у меня такие. Что ж теперь, завязывать?

Он тяжело вздохнул. Ситуация становилась все хуже. Робот-пылесос вступил с ней в неположенную связь. Кухня пахла пирогами. Чайник вел себя дисциплинированно из страха или уважения, что еще предстояло выяснить.

— Значит так, Агафья Ладина, — сказал Кузьма. — Вы здесь временно. Я готов допустить ваше пребывание при соблюдении условий: не кормить технику без согласования, не разговаривать с лифтом свысока, не провоцировать чат, не распаковывать скалку в местах общего пользования, не повышать уровень домашности после двадцати трех ноль-ноль.

— Уровень чего?

— Домашности.

— Это у вас ругательство такое?

— Показатель. Когда людям слишком тепло, они начинают открываться. В городе это небезопасно. Сосед услышит, что сосед живой, потом начнутся разговоры, просьбы, взаимные ожидания. Дом выйдет из равновесия.

— Ты их жалеешь, — сказала она.

Кузьма нахмурился.

— Я их обслуживаю.

— Жалеешь. Только по-городскому. Чтобы не мешали друг другу болеть.

— А вы по-деревенски жалеете? Чтобы всем сразу стало известно, кто болит, где болит и чем кормить?

— Иногда это помогает.

— Иногда это разрушает невидимость.

— Невидимость не всегда спасение. Бывает, человек так тихо живет, что сам себя теряет.

Кузьма отвернулся к шкафу со счетчиками. Где-то в доме проснулся лифт, подумал и снова уснул. По трубам прошел перепад давления: квартира слушала.

— Я обязан доложить, — сказал домовой. — Общедомовому каналу. Иначе, если ваша сила расползется, виноват буду я.

— Докладывай, — сказала Агафья. — Только правду. Что приехала бабка на пару дней, устала, пирожки привезла, технику не обижает. А что у вас тут дом без каши и разговоров зачерствел, это уж не моя вина.

— Каша не предусмотрена регламентом.

— Тем хуже регламенту.

Кузьма направился к шкафу, но у порога кухни остановился. Прошка опять подъехал к нему и осторожно подтолкнул еще одну крошку. На этот раз домовой не стал возмущаться. Он взял ее, спрятал в другой карман и строго сказал:

— В рамках проверки.

— Конечно, — сказала Агафья. — Проверяй тщательно.

Он вошел в шкаф у счетчиков, стал тоньше, серее, слился с проводами. Перед тем как исчезнуть, выглянул еще раз.

— И не называйте меня маленьким.

— А ты не называй меня посторонней чудесностью.

— Посмотрим по поведению.

Дверца шкафа закрылась сама. Тишина знала, что ее заметили.

Агафья постояла в прихожей, потом вернулась на кухню и прикрыла пирожки полотенцем. Прошка крутился у ее ног довольный. Чайник не щелкал. Холодильник гудел осторожно. За стеной кто-то перевернулся в соседней квартире, и батарея отозвалась коротким теплым звуком.

— Ну что, Прошка, — сказала Агафья. — Кажется, в городе тоже свои домовые. Только нервные.

Робот пискнул. Телефон лежал на тумбочке, никем не тронутый, но уведомление развернулось само. В домовом чате, где до этого всю ночь молчали даже самые тревожные жильцы, появилось новое сообщение без имени и номера квартиры:

«В доме завелась бабка повышенной чудесности».

Глава 6. Чат жильцов оживает

Алена проснулась от того, что телефон дрожал на тумбочке так настойчиво. Она нащупала телефон, собираясь одним движением выключить будильник, но увидела не будильник, а домовой чат.

На экране висело сообщение без имени, номера квартиры и привычной серой аватарки:

«В доме завелась бабка повышенной чудесности».

Алена села на кровати так резко, что плед сполз на пол. Следом посыпались ответы, и чат, который обычно оживал из-за парковки, мусоропровода и чужих детских велосипедов, вдруг зашевелился как потревоженный муравейник.

«Это опять про квартиру 84?» — написала Светлана с пятого.

«Не флудите ночью, у людей работа», — возмутился Михаил Петрович с третьего, хотя ответил в шесть пятнадцать.

«Фото есть?» — спросил кто-то из двенадцатой.

«Бабка чья? Из нашего подъезда или из соседнего?»

«Если чудесность влияет на общедомовое имущество, надо писать в УК».

«А это не та, что вчера с пирогами приехала?»

Дверь ее комнаты тихо приоткрылась. Даня просунул голову, лохматый и с телефоном.

— Мам, ты видела?

— Видела.

— Это про бабушку?

— Надеюсь, нет.

— Мам.

— Да, про бабушку. Но мы не будем это обсуждать в чате.

Из коридора донесся бодрый писк. Прошка выехал из кухни, таща на себе один тапок Алены. Тапок лежал на роботе гордо, как трофей. Следом за ним, цепляясь за щетку, волочился носок Дани.

— А это он что делает? — спросил Даня.

— Видимо, собирает улики, — сказала Алена и встала. — Не трогай чат. Ни слова туда не пиши.

— Я только читаю.

— В нашем доме фраза «только читаю» уже звучит как начало катастрофы.

— Доброе утро, — сказала Алена. — У нас проблема.

Агафья даже не подняла бровь.

— У вас в городе утро без проблем не начинается?