Виктор Алеветдинов – Архип Чудин и мастерская невозможного (страница 2)

Шайба была старая, потемневшая по краям. Такие он когда-то вырезал сам из листовой меди. На одной стороне шла неровная насечка. На другой было процарапано пять слов.

«Верни недоделанное, пока помнит».

Архип прочитал один раз. Потом второй. Буквы были его. Не сегодняшние, старые, острые, с нажимом. Так он писал в молодости, когда торопился и думал, что жизнь обязана ждать у двери, пока он закончит чертёж.

— Что там? — спросил Филимон.

Архип сжал шайбу в кулаке.

— Да так. Гайка.

— Гайки у тебя обычно не выглядят так, будто собираются исповедоваться.

— Филимон.

— Понял. Чайник беру, вопросы оставляю на потом. Но знай: молчаливый Чудин вызывает у деревни тревогу. И две романтические, но я не скажу чьи.

— И правильно.

— Потому что не знаешь?

— Потому что жить хочешь.

Филимон ушёл, довольный хотя бы этой угрозой. Шайба в ладони нагревалась. От неё пахло машинным маслом, старой пылью и весной, которой давно не было. Архип хотел бросить её в ящик с прочим железом. Открыл ящик, увидел винты, петли, обломок дверной ручки, катушку медной проволоки. Рука не разжалась.

К вечеру Заворотино немного успокоилось. Архип сидел на крыльце и делал вид, что чистит напильник. Напильник был чистый, и даже Бурчик смотрел с укором.

Со стороны дороги скрипнула калитка. Агафья вошла во двор без лишних слов, поставила на нижнюю ступеньку крыльца кружку с чаем и маленькую банку варенья.

— Прасковья сказала? — спросил он.

— Прасковья всегда говорит. Иногда даже полезное.

— Я не болен.

— Я чай не больным ношу. Я чай ношу тем, кто сидит на крыльце с видом мокрого валенка и портит общий пейзаж.

Архип взял кружку. Чай был крепкий, горячий, с чабрецом.

— Спасибо.

Агафья кивнула и уже повернулась уходить.

— Ты не спросишь?

Она остановилась.

— Спрошу, когда ты отвечать будешь. А пока только соврёшь, да ещё так неумело, что мне за тебя стыдно станет.

— Я умею врать красиво.

— Умел. Сегодня форма плохая.

Архип чуть улыбнулся. Вот это было похоже на жизнь.

Агафья заметила, как он прижимал ладонь к карману.

— Старое нашёл?

Архип молчал дольше, чем надо. Потом вынул шайбу и протянул ей.

Агафья прочитала надпись и нахмурилась.

— Твоё?

— Моё.

— Тогда чего на неё смотришь, будто она первая тебя узнала?

Архип забрал шайбу.

— Есть у меня за огородом мастерская.

— Я знаю.

— Ты не знаешь.

Агафья не стала спорить. Она просто ждала.

— Я её давно закрыл. До всех порталов. До Бурчика, до Громыхала, до ведомства, до наших с тобой… — он кашлянул. — До всего.

— А теперь она вспомнила, что закрыта?

— Ночью стучало. Изнутри.

Агафья удержалась от охов и крестного знамения. Даже про ум Чудина промолчала. Только взяла банку из-под варенья, которую он машинально уже успел открыть, и закрутила крышку.

— Значит, иди посмотри.

— Просто так?

— Нет, с оркестром, пожарной командой и Филимоном для улучшения бедствия. Конечно, просто так.

— Там не просто железки.

— У тебя нигде не просто железки. У тебя даже чайник после ремонта смотрит с намерением.

Архип усмехнулся, но сразу отвёл глаза.

— Я не знаю, хочу ли открывать.

Агафья поставила банку рядом с кружкой.

— Тогда не открывай. Сходи и постой. Иногда двери сами понимают, что человек ещё не готов. А иногда, наоборот, не спрашивают.

Она ушла. Не стала утешать, не полезла в прошлое руками. Просто оставила чай, варенье и разрешение бояться без позора.

Архип сидел, пока чай почти остыл. Потом поднялся.

До старой мастерской путь был короткий: через двор, мимо Бурчика, за яблоню — к низкому сараю с перекошенной крышей. Но сегодня эта дорожка показалась длиннее дороги на Тридевятый уезд. Под яблоней когда-то стоял стол, на котором он чертил ночами. А дальше была дверь.

Дверь мастерской заросла травой у порога. На петлях проступила ржавчина. Большой навесной замок висел криво, но крепко.

Архип остановился в трёх шагах. Ночь вокруг была обычная, заворотинская. Где-то кашлянула корова. У Прасковьи скрипнула форточка. Со стороны Агафьиного двора донёсся кошачий звук. Марфа-Полночница, конечно, уже знала всё раньше людей.

Архип достал шайбу. В тёмноте буквы на меди слабо посветлели.

— Ну? — сказал он двери. — Чего тебе?

Дверь молчала.

— Я, может, занят. У меня забор чинить надо. Чайник Филимону доделать. Бурчик опять фарой моргает, наверняка считает себя недооценённым.

Изнутри донёсся стук.

Негромкий. Один стук, потом второй. Маленький молоток аккуратно бил по шляпке гвоздя, работал без спешки и без просьбы о помощи.

Архип замер. Стук повторился. В нём было что-то до обидного знакомое: так он сам стучал в молодости, когда не хотел будить дом, но всё равно не мог бросить работу.