Виктор Алеветдинов – Амур 1945: Узел возвращения (страница 6)

Егор присел на край нар. Спина сама нашла прямую линию, но внутри всё ещё качало после выстрела. Ладони пахли порохом, хотя вокруг был только запах дыма из печки и мокрой ткани.

Валя раскрыла сумку, достала маленький мешочек. Ткань была сухой. Она высыпала на ладонь горсть крошки: листья, тёмные кусочки корня, пыльца. Пахло горько и пряно.

– На язык, – сказала она. – Держи. Глотать позже.

Егор положил горечь на язык. Слюна пошла сразу, горло сжалось. Он удержал, хотя лицо дёрнуло. Валя отметила это одним движением ресниц. Никаких лишних слов.

– Дыши, – произнесла она тише.

Егор вдохнул. Горечь разлилась по нёбу и ударила в виски. Внутри стало яснее, но вместе с ясностью поднялось то, что он прятал с утра: страх и злость на собственное тело.

Валя потянулась к его вороту. Не резко. Пальцы остановились в двух сантиметрах, будто спрашивали разрешение. Егор не кивнул, но и не отдёрнулся. Валя всё равно сделала своё: приподняла ткань и увидела тонкую нить.

– Это не игрушка, – сказала она спокойно.

Егор почувствовал, как медальон под тканью потеплел. Металл давил на кожу. Хотелось схватить его ладонью и закрыть. Руки не пошли.

– Это… – начал Егор и замолчал.

Валя не ждала продолжения. Её пальцы нашли на его шее след – маленькую грубую полосу, будто старый ожог. Она провела по краю осторожно, но так, что под кожей поднялась дрожь.

– Свежий, – сказала она. – Он держит.

Егор поднял глаза. Валя уже смотрела не на ожог и не на нитку. Она смотрела на рацию.

– Тут много ушей, – сказала она. – Уши любят чужие интонации. Любят лишние паузы. Любят, когда человек оправдывается.

Ким в этот момент громко засмеялся у печки, споря с кем-то про корейский взвод. Смех был щитом. Валя воспользовалась этим щитом и сказала то, что хотела сказать Егору:

– Молчание тоже служба.

Егор почувствовал, как внутри поднимается протест. Он хотел спросить: служба чему, кому, зачем. Слова упёрлись в горечь на языке. Горечь оказалась полезной: она удержала речь.

Валя закрыла сумку, но руку не убрала. Пальцы легли на край его ремня и подтянули пряжку так, чтобы ремень сидел плотнее. В этом движении было и забота, и приказ.

– Ты сегодня уже сделал лишнее, – сказала она.

Егор моргнул. Внутри вспыхнуло изображение травы у ограждения и тени, которая упала. Он не сказал ни слова. Челюсть свело, и он почувствовал вкус железа во рту.

Валя посмотрела на него снова. Взгляд схватил его молчание и не отпустил.

– Дальше держи себя, – добавила она. – Держи так, чтобы рядом выжили.

Эта фраза пришлась по месту, где у него ещё оставалась гордость. Егор кивнул. В горле поднялся сухой ком, и он проглотил его вместе с горечью.

Валя вернула наушник на ухо и наклонилась к ящику связи, будто разговор кончился сам собой. На самом деле она поставила точку.

Ким прошёл мимо и задел Егора плечом. Шутливо. Легко. В глазах у него шёл расчёт.

– Валя умная, – бросил Ким по-русски. – Её слушают. Ты слушай тоже.

Егор поднялся. Тело выпрямилось. Внутри осталась горечь и новая рамка: молчание действительно может спасать. И это “спасать” прозвучало страшнее, чем “стрелять”.

***

И только теперь слова Кима дошли до места, где болит:

«Рот держи» прозвучало не советом. Это было предупреждение. Егор поймал себя на том, что благодарен за него.

В памяти вспыхнула плита мемориала и собственная ладонь на фамилии. Нельзя. Здесь нельзя выдать ничего. Нужен голос, который не выдаст дрожь.

– Подъём общий? – спросил он.

Ким кивнул, и на секунду в его движении мелькнуло облегчение: Егор задавал «правильные» вопросы.

– На плацу через четверть часа. Лю Чэн сказал, будет приказ. – Ким проговорил имя командира чуть громче, и в этом тоже была игра: чтобы соседние услышали привычное, чтобы их утро звучало нормально. – Ты быстрее. Петров с утра счёт любит. Пропустишь – будет разговор.

Егор натянул гимнастёрку на плечи, провёл пальцами по пуговицам. Пуговицы были настоящие, металлические, холодные. На грудь лёг ремень. Он ощутил на шее тонкую нить, будто там висело что-то маленькое, спрятанное под тканью. Егор машинально сунул пальцы за ворот, нащупал узелок и остановился. Не сейчас. Любое лишнее движение заметят.

Ким подался ближе и почти дружески подтолкнул Егора в спину.

– Дышишь, – произнёс он, и это прозвучало странно серьёзно. – Значит, живой. Вчера тебя тащили двое, ты брыкался. Орал по-китайски. Петров сказал: «Контузия». Лю промолчал. Я тоже промолчал.

Егор застыл, не поворачиваясь.

– Орал что?

– Слова, которые тут лучше не повторять, – Ким убрал улыбку. – Про воду. Про реку. Про… – он не договорил, вместо этого сунул в руки Егора алюминиевую кружку. В кружке была вода, тёплая, с привкусом железа. – Пей. И держись прямо.

Егор сделал глоток. Вода стекла по горлу, и в груди чуть отпустило. Пальцы на кружке дрогнули и сразу сжались сильнее.

– Где зеркало? – спросил он, и сам услышал в голосе ноту чужой уверенности. Это была не его нота, но она подходила форме.

Ким мотнул подбородком на стену у входа. Там, между списком нарядов и пожелтевшим клочком бумаги с карандашными пометками, висело маленькое зеркальце в жестяной рамке. Рама была замята в углу, стекло мутное, с сетью царапин.

Егор подошёл. По дороге ударился плечом о стойку – теснота барака не оставляла пространства для привычных движений. Он почувствовал, как тело реагирует без размышлений: плечо ушло назад, шаг стал короче, спина выпрямилась. Это было тело, которое знает, как жить в строю.

В зеркале появилось лицо. Узнаваемое до боли, и всё равно не то.

Скулы резче. Кожа темнее, загар не отпускной, жёсткий, выжженный солнцем и ветром. Волосы коротко острижены. Взгляд – прямой, без городской мягкости. Под левым глазом – тонкая полоска, едва заметная, как след старого ожога или пореза. Егор поднял руку, коснулся этого места. Пальцы нашли неровность.

За спиной засмеялись. Кто-то сказал по-китайски что-то колкое, и ответ прилетел сразу, грубее. Егор услышал смысл и почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение, почти привычное для этого места. Он не хотел этого раздражения. Оно пришло само.

Ким, стоя рядом, тоже глянул в зеркало – на Егора, не на себя. И снова улыбнулся.

– Вот. Узнал себя? – спросил он легко. – Красивый. Девки бы ахнули, если бы тут водились.

– Хватит, – Егор отрезал, и в следующую секунду понял, что сказал слишком резко.

Ким поднял ладони, будто сдаётся, и при этом сделал шаг в сторону, закрывая Егора от чужих глаз. Этот жест был точный, опытный.

– Понял. – Ким проговорил уже тише. – Слушай. Лю тебя ждёт. Он добрый, когда хочет. Петров добрый редко. Ты ему сегодня не нужен странный.

«Не нужен странный». Ким продолжал вести двойную игру: для барака он был весельчаком, для Егора – сторожем и проводником. Егор не знал, почему Ким это делает. Дружба? Приказ? Страх?

Издалека донёсся свисток. Одновременно за стеной коротко гаркнули по-русски: «Построение через пятнадцать минут!» В бараке мгновенно стало плотнее: люди двигались быстрее, ремни затягивались туже, штыки цеплялись к поясам, сапоги скрипели по мокрой доске.

Егор ещё раз посмотрел в зеркало. Внутри всё требовало сказать вслух: «Это невозможно». Слова не вышли. Вышло другое: дыхание, ровное, короткое. Ладонь легла на край рамы, и металл обжёг пальцы холодом.

В этот момент дверь барака дёрнулась. В проёме появилась фигура в офицерской форме. Тень от фуражки легла на лицо, и взгляд под этой тенью не обещал сочувствия.

Дверь распахнулась шире, в барак ворвался холодный утренний воздух и запах мокрой травы. Голос у входа повторил приказ коротко, без интонаций:

– Ли. К командиру. Быстро.

Ким едва заметно отступил в сторону, словно заранее освобождал пространство. Его улыбка осталась на месте, а глаза стали узкими и серьёзными. За спиной продолжали застёгивать подсумки, кто-то уже стучал прикладом о пол, проверяя замок.

Егор оторвал руку от рамы и шагнул вперёд. В груди снова поднялась тяжесть – не от страха даже, от понимания: сейчас скажут слово, которое придётся принять. И произнести в ответ что-то, что сохранит жизнь.

В узком коридорчике между нарами и стеной стоял капитан. Фуражка низко сидела, серые глаза, сухие губы, щетина в два дня. На петлицах – звёздочки. Петров окинул Егора быстрым взглядом сверху вниз, задержался на шее, где под воротом пряталась тонкая нить, и сразу отвёл глаза.

– Вышел, – сказал он. – Идёшь со мной. Рот закрыт.

Слова прозвучали так, что они подходили одновременно всем и только ему. Егор кивнул, двинулся следом.

Снаружи лагерь жил утренним рывком. На плацу отбрасывали тени столбы, брезент палаток темнел от росы, со стороны кухни тянуло кашей и дымом.

С правого края плаца доносились обрывки разговоров: «японцы жмутся к реке», «всё, конец рядом», «домой бы…». Ответы обрывались, когда рядом проходил дежурный, и снова вспыхивали шёпотом, когда шаги уходили. Сапоги глухо стукали по утрамбованной земле, кто-то пробежал с ящиком патронов, на ходу ругнулся и сразу перешёл на китайскую брань. Смысл врезался в слух без перевода, и Егор вздрогнул.