Виктор Алеветдинов – Амур 1945: Узел возвращения (страница 5)

Ладонь снова ударила в плечо. Больно. Боль была простой и прямой. Егор резко сел, и в голове вспыхнула вчерашняя вспышка – ветер у мемориала, камень под пальцами, ряд фамилии, потом чёрная вода, рёв реки, тяжесть в груди. Здесь рёва не было. Здесь был стук сапог по полу, шорох ремней, кашель, короткие слова на чужих языках.

Перед ним сидел смуглый парень с узкими глазами и слишком белыми зубами. На шее у него висел ремешок с кожаным чехлом – под чехлом угадывался патронный подсумок или маленькая коробка. На рукаве – потертая красная нашивка. Он улыбался, но взгляд был колючий.

– Ты что, оглох? – парень наклонился ближе. – Вчера тебя вынесло, сегодня снова в землю врос. Вставай. Петров с утра злой.

Егор провёл ладонью по лицу. Щетина – плотная, короткая, чужая. Пальцы наткнулись на маленький рубчик у подбородка, которого точно не было в его двадцать пятом году. Руки… эти руки были сильнее. На костяшках – темнее кожа, на ладони – мозоль вдоль основания большого пальца. Пахло оружейным маслом, дымом и потом. Пахло так, что хотелось отдёрнуть пальцы от собственного тела.

Слева кто-то ругнулся по-русски, дальше – отрывистый китайский, на другом конце барака – тихий корейский, похожий на шёпот сквозь зубы. Егор поймал себя на том, что смысл цепляется сам, без усилий: отдельные слова складывались в короткие фразы, и от этого стало ещё страшнее.

– Ты меня слышишь, Ли? – смуглый снова ткнул его, теперь мягче, но настойчиво. – Глаза нормальные?

Егор поднял взгляд. В углу, у печки-буржуйки, двое перематывали портянки, один из них посмотрел и сразу отвернулся. Там подтягивали ремни, застёгивали подсумки, поправляли гимнастёрки. Везде – одинаковое серо-зелёное сукно, но лица разные: азиатские черты, русские, смешанные. Никто не суетился зря, всё делали быстро, привычно, будто утро повторяется тысячи раз.

Егор попытался встать – ноги подчинялись. Нары были деревянные, гладкие от времени, холодные. Он опустил ноги на пол, и под пальцами ног попалась тонкая соломинка. В ней была какая-то мелкая логика лагеря: солома, древесная труха, грязь, которую не выметешь, пока живёшь в строю.

Пальцы ног нашли щель между досками, и тело поднялось чуть резче, чем просило дыхание. В груди дрогнула память о реке, и тут же – запах оружейного масла, сырой ткани, дыма. На соседних нарах кто-то уже сидел, ремень лежал на коленях, винтовка – поперёк. Глаза у человека были мутные от недосыпа, движения – точные.

– Ли, – произнёс он коротко. Не крикнул, не позвал. Отмерил. – Ремень.

Егор услышал слово и понял: его сейчас проверяют. Плечи сами нашли нужную высоту, подбородок перестал падать вниз. Ладони вспотели и тут же высохли от холодного воздуха. Внутри поднялось волнение, и его пришлось прижать.

Человек с винтовкой поднялся, шагнул ближе и подал ремень. На пряжке – потёртая латунь, на коже – тёмные пятна. Пальцы Егора взяли ремень, и в тот же миг рядом щёлкнул затвор. Металл прозвучал в бараке слишком громко.

– Узел, – сказал тот же голос. – Быстро.

Егор опустил глаза на ремень. В голове вспыхнули привычные городские узлы, бессмысленные здесь. Пальцы дрогнули. Внутри поднялась пустота: “сейчас сорвусь”. Горло пересохло, язык приклеился к нёбу.

– Быстро, – повторили. Уже тише. Уже ближе.

Руки сделали движение сами. Пряжка легла в ладонь, ремень пошёл в петлю. Пальцы проверили натяжение и отдёрнулись. Егор смотрел на собственные руки и чувствовал их чужую уверенность.

Солдат с винтовкой задержал взгляд на ремне, потом поднял глаза. В этих глазах было ожидание ошибки, и ее не случилось. Он моргнул один раз и снова щёлкнул затвором – уже как точку в конце строки.

– Стойка, – добавил он.

Егор выпрямился. Ноги сами встали на ширину, которую он не выбирал. Пятки нашли доску, носки чуть разошлись. Плечи опустились, шея стала жёсткой. Тело застыло.

Ким возник сбоку, будто его вытолкнуло из тесноты. Улыбка на лице держалась, но глаза уже считали, а не шутили.

– Утро доброе, – бросил Ким громко, на русском, чтобы слышали все. – Вижу, Ли проснулся. А то вчера вода из него выходила дольше, чем слова.

Солдат с винтовкой не ответил. Он держал ствол так, чтобы это видели двое рядом. Проверка шла не только для Егора. Проверка шла для всех.

Егор почувствовал, что дыхание стало короче. Внутри поднялось другое знание: руки уже умеют делать “как надо”. Руки смогут сделать и следующий шаг. В голове вспыхнула мысль, и от неё потянуло холодом по спине: если тело помнит ремень, оно помнит и выстрел.

Ким придвинулся ближе, голос оставил для барака прежнюю насмешку, а для Егора спрятал предупреждение в паузе:

– Руки у тебя сегодня слушаются. Слова пусть тоже слушаются.

Солдат с винтовкой наклонил голову, будто примерял чужой профиль.

– Вчера говорил много. Сегодня молчи, – сказал он и отступил.

Егор удержал стойку, хотя колени просили согнуться. Сердце билось ровно, и этот ровный стук пугал больше, чем дрожь. Он понял: паника останется внутри, снаружи будет форма. И именно это заставляло сжимать зубы.

Ким коснулся локтя Егора – жест почти дружеский, почти заботливый. Пальцы у Кима были тёплые, уверенные.

– Дыши, – произнёс Ким тихо, так, чтобы услышал только Ли. – Глаза держи.

Егор открыл рот, и шёпот сорвался сам, на выдохе:

– Кто ты…

Смуглый наклонил голову, улыбка на секунду стала меньше.

– Ким, – сказал он сразу по-русски. – Ким Дэ Сон. Ты же сам вчера со мной спорил, что корейский взвод лучше стреляет, чем китайский. Забыл?

Пауза. Ким смотрел в лицо Егора слишком внимательно. В улыбке было прикрытие, в глазах – проверка. Он говорил громко, чтобы услышали рядом, и одновременно тихо, чтобы никто лишний не вплёлся.

– Вчера… – Егор проглотил слово. Горло было сухое, будто он всю ночь дышал пылью. – Голова тяжёлая.

– Голова у всех тяжёлая, – Ким ухмыльнулся и хлопнул себя по виску. – У тебя особенно. Пойдёшь к Вале, она травы даст. Только рот держи на замке.

***

Ким сказал про травы так, будто речь про обычное утро. В бараке это слово отрезало лишнее: не спорь, не спрашивай, не объясняй. Егор кивнул, и Ким тут же развернулся, подталкивая его к выходу из прохода между нарами.

Шаг – и в щели между досками скрипнуло. Егор услышал этот скрип слишком отчётливо. В груди поднялась память о воде, а затем – хлопок снаружи. Один короткий звук. Сразу второй. Воздух у двери стал плотнее.

– Лежать! – гаркнули с улицы по-русски.

В бараке все перестали быть людьми. Стали функцией. Тела пошли вниз, ремни натянулись, железо звякнуло. Егор ещё стоял, когда Ким ударил его ладонью в грудь и толкнул вниз в проход.

Доски холодом ударили в локти. Перед лицом – сапоги, грязь на подошвах, чужие пятки. В нос полез запах мокрой земли. Егор попытался поднять голову, и в этот же миг кто-то швырнул ему винтовку. Дерево ударило по ладони, ствол лёг на предплечье. Руки сами приняли винтовку.

– Сектор! – крикнули уже по-китайски, и смысл пришёл сразу.

Егор подполз к краю дверного проёма. Ким оказался рядом. На улице – утренняя сырость и редкий туман, который держался низко. Между двумя столбами ограждения шевельнулась тень. Не человек целиком. Плечо, рука, кусок ткани.

– Туда, – сказал Ким без голоса. Показал стволом.

Егор навёл винтовку. Глаз уткнулся в мушку. Мир сжался до одной линии: прицел – тень – щель. Внутри появилась мысль: сейчас будет смерть. Она пришла. Руки сделали вдох вместо него.

Тень шагнула ещё на полшага. В этот же момент хлопнул выстрел с другой стороны лагеря. Тень дёрнулась. Егор почувствовал, как палец уже давит на спуск.

Выстрел ударил в плечо. Отдача прошла по ключице и ушла вниз, в ребра. В ушах стало пусто, потом вернулся шум лагеря. Тень за ограждением упала в траву и больше не поднялась.

Егор привстал, держа винтовку и смотрел туда. Глаза жгло, рот снова пересох. Он хотел вдохнуть глубже и не смог.

– Живой? – спросил Ким. Тихо. Без улыбки.

Егор кивнул один раз. Не нашёл слов. Понял только одно: война не укладывается в память и учебники. Война кладёт тяжесть в ладони и заставляет нажимать.

Снаружи пробежали сапоги. Кто-то крикнул: “чисто”. Кто-то коротко выругался на китайском. Туман снова стал обычным туманом. Место, где лежала тень, перестало быть сценой и стало работой для других.

Ким наклонился ближе, будто поправлял ремень на винтовке. На самом деле он закрыл Егора плечом от чужих глаз.

– Руки у тебя… – Ким замолчал на полслова. – Потом.

Егор почувствовал дрожь в пальцах. Дрогнул ствол. Он заставил руки удержать винтовку. Тело уже умело. Сознание догоняло с опозданием.

***

Ким повёл не к выходу из барака, а в дальний угол, туда, где воздух теплее от печки. На табурете стоял ящик связи, провода были аккуратно смотаны. Рядом – медицинская сумка, затёртая, с пришитыми кармашками. Девушка у ящика не подняла головы сразу. Её пальцы работали над ручкой настройки, и только потом она сняла один наушник, будто отметила чужое присутствие по тени.

– Валя, – сказал Ким громко. – Дай Ли травы. Вчера ему вода в голове пела.

Девушка подняла глаза. Взгляд прошёл по лицу Егора и остановился на долю дыхания дольше, чем позволяла привычка лагеря. Потом ушёл вниз, на его руки. На ремень. На ворот.

– Сядь, – сказала она. Голос мягкий, с железной основой. – Быстро. Потом пойдёшь в строй.