Виктор Александров – Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны (страница 33)

Эта мысль отрезвила его быстрее любого удара, и в шуме втягиваемых предметов он внезапно вспомнил, как Алан, склонившись над похожим устройством, нервно повторял вслух инструкцию: при перегреве нажать жёлтый кристалл на задней панели, не трогать центральное ядро, не паниковать. Тогда Бен слушал вполуха, потому что его больше интересовал обед, но сейчас эта фраза всплыла в памяти с пугающей чёткостью.

Сфера усилила притяжение, и манекен, до этого настроенный на бой, теперь с тревожным скрипом потянулся к ней, словно сам понял, что угроза изменилась, а швабра-паладин, сияние которой побледнело, беспомощно царапала пол, пытаясь удержаться. Связка мечей, ещё недавно агрессивная, теперь беспорядочно звенела, сталкиваясь друг с другом в воздухе и медленно втягиваясь в вихрь.

Бен сделал шаг вперёд, и его плащ сразу же дёрнуло назад, ткань затрепетала, как флаг в бурю, а воздух стал горячим и сухим, словно пространство трётся само о себя. Он понимал, что времени почти не осталось, потому что гравировка на сфере начала трескаться, выпуская тонкие лучи света, и каждая трещина означала очередной этап перегрева.

Он не произносил громких слов и не чувствовал внезапного прилива эпического вдохновения, потому что внутри него было лишь упрямое, приземлённое осознание того, что если он сейчас отступит, лавка исчезнет частично или полностью, а вместе с ней исчезнет и то единственное место, где его терпели, принимали и даже в какой-то мере ценили.

Стиснув зубы, он двинулся вперёд, преодолевая сопротивление притяжения, и каждый шаг давался с усилием, словно он шёл против бурной реки, а не по полу склада. Его сапоги скользили, пальцы побелели на рукояти меча, который он всё же убрал за спину, понимая, что оружие здесь бесполезно, и сосредоточился на том, чтобы добраться до задней панели сферы, где, если память его не подводила, должен был находиться аварийный кристалл.

Когда он приблизился, жар стал ощутимым, как от кузнечного горна, и кожа на лице неприятно стянулась, а плащ начал обугливаться по краям, и на мгновение Бену показалось, что он совершает величайшую глупость в своей жизни, возможно даже последнюю, однако мысль о том, что это его глупость и его же ответственность, придала ему странную устойчивость. Особенно то, что он не может подвести своих друзей.

Он обогнул сферу, едва удерживаясь на ногах, и увидел на её тыльной стороне панель, покрытую мелкими кристаллами разного цвета, которые мигали хаотично, и среди них действительно выделялся жёлтый, пульсирующий быстрее остальных, словно отчаянно сигнализировал о перегреве.

В этот момент очередной поток воздуха сорвал с его плеча плащ, и ткань с шипением потянуло в сторону ядра, но Бен, не оглядываясь, протянул руку к панели, ощущая, как жар обжигает кожу, и на секунду его пальцы зависли над кристаллами, потому что страх ошибиться был почти парализующим.

Он сжал зубы, вспомнил лицо Алана, который однажды говорил, что в экстренной ситуации главное — не геройствовать, а следовать инструкции, и резко нажал на жёлтый кристалл, вкладывая в это движение всё своё упрямство и всю свою злость на самого себя.

Сфера издала протяжный, почти жалобный звук, свет на её поверхности вспыхнул ослепительно ярко, а затем начал тускнеть, и притяжение ослабло, словно кто-то медленно закрыл гигантскую невидимую дверь. Ящики, которые уже почти достигли ядра, с глухим стуком упали на пол, мечи перестали дрожать в воздухе и опустились, манекен тяжело рухнул набок, а швабра-паладин, утратив праведный пыл, безвольно прислонилась к стене.

Воздух постепенно перестал дрожать, гравировка на сфере погасла, и она осталась лежать неподвижно, как обычный, хоть и крайне подозрительный металлический шар.

Бен тяжело опустился на колено, чувствуя, как сердце стучит в висках, и осмотрелся вокруг, убеждаясь, что склад всё ещё существует в прежних границах, что портал больше не расширяется, что лавка, по ту сторону сияния, остаётся целой. Он не спас мир и не победил древнего врага, но он успокоил товары, которые сами себя чуть не уничтожили, и удержал хаос в пределах, в которых ему и положено оставаться.

И в этой усталой тишине, без фанфар и без одобрительных взглядов, он впервые ощутил, что сделал нечто по-настоящему важное просто потому, что это было необходимо.

Когда пространственная буря окончательно стихла и склад-подпространство вновь обрёл шаткое, скрипучее подобие порядка, Бен ещё несколько мгновений лежал среди перевёрнутых ящиков, обугленных коробок и медленно оседающей пыли, чувствуя, как каждая клетка его тела ноет так, будто его не просто прожарили в магическом вихре, а предварительно отбили кухонным молотком для мяса, после чего забыли перевернуть.

Он попытался подняться, и это движение оказалось не героическим рывком, а жалкой, дрожащей попыткой оторвать себя от пола, к которому его словно приклеили усталость, боль и липкая копоть, покрывшая его руки таким плотным чёрным слоем, что пальцы действительно стали похожи на неаппетитные, обугленные сосиски, забытые в печи слишком старательным поваром.

Левая щека саднила особенно сильно, и когда он машинально коснулся её тыльной стороной ладони, то почувствовал не гладкую кожу, а грубую, горячую поверхность с неровными краями ожога, от которого по виску тянулась тонкая полоска запёкшейся крови, а ресницы с одной стороны слегка подпалились, придавая его и без того несчастному лицу выражение человека, который только что проиграл спор с огненным элементалем.

Плаща на нём больше не было, и осознание этого пришло с запоздалой, почти обиженной мыслью о том, что это был его единственный по-настоящему «приключенческий» элемент гардероба, который теперь, вероятно, превратился в магическую золу где-то в центре пространственного вихря, героически исполнив роль жертвы, о которой никто не напишет балладу.

Он встал на четвереньки, затем с трудом поднялся, пошатнулся, ухватился за край перевёрнутого ящика с надписью «Не трогать — может обидеться» и, тяжело дыша, оглядел склад, который теперь выглядел не как хаос на грани апокалипсиса, а как просто очень, очень плохой рабочий день, и в этом была странная, почти трогательная победа.

Где-то в глубине пространства всё ещё мерцал портал-выход, дрожащий, нестабильный, словно раздражённый тем, что его попытку устроить масштабную катастрофу сорвали каким-то сотрудником с обгоревшим лицом и минимальным уровнем магической квалификации, и Бен, глотая слёзы, которые сами собой катились по щекам от боли, усталости и нервного срыва, сделал к нему первый шаг.

Каждый следующий шаг был отдельным маленьким подвигом, потому что ноги дрожали, ботинки скользили по слою пыли и мелких осколков, а в груди неприятно кололо от каждого вдоха, словно даже воздух решил напомнить ему, что он всё ещё жив исключительно по какому-то бухгалтерскому недосмотру судьбы.

Он не думал о славе, не думал о том, что кто-то когда-нибудь узнает, что именно он успокоил обезумевшие товары и предотвратил исчезновение половины лавки, а просто хотел дойти, доползти, дотянуться до этого мерцающего овала света, который сейчас казался не порталом в другой мир, а единственным шансом добраться до нормального пола, обычного потолка и, возможно, стула, на который можно будет упасть.

Когда ноги окончательно отказались сотрудничать, он действительно пополз, оставляя за собой тёмные следы копоти от ладоней, которые жгло так, что слёзы текли уже не от эмоций, а от чистой, концентрированной боли, и тихий, срывающийся всхлип вырвался из его груди без всякого пафоса, потому что иногда геройство выглядит именно так — грязным, сопливым и очень, очень уставшим.

Добравшись до портала, он не сделал никакой торжественной паузы, не произнёс вдохновляющей фразы для самого себя и не поднял кулак к небу в пафосной манере, как это любил, а просто уткнулся лбом в дрожащую поверхность света, прошептав сквозь зубы что-то неразборчивое и явно не предназначенное для летописей, после чего пространство схватило его так же бесцеремонно, как ранее швырнуло сюда.

Мир сложился, вывернулся и выплюнул его за прилавок лавки с такой силой, что Бен пролетел короткую, но крайне унизительную траекторию и с глухим, тупым стуком ударился лбом о край деревянной поверхности, от чего по залу разнёсся звук, подозрительно напоминающий финальный аккорд в дешёвой комедии.

Он сполз вниз по прилавку, оставляя на светлом дереве следы копоти и крови, глаза его закатились, пальцы бессильно разжались, и он рухнул на пол, потеряв сознание ещё до того, как мозг успел осознать, что всё наконец-то закончилось.

Однако портал, будто недовольный тем, что основное представление завершилось слишком скромно, внезапно вспыхнул вновь, и из него с куда большей скоростью, чем прежде, вылетел ещё один предмет, описав аккуратную дугу в воздухе, словно его направляла чья-то невидимая рука, и мягко, почти заботливо опустился прямо в раскрытую ладонь Бена.

Предмет лёг туда так естественно, будто именно там ему и было предназначено оказаться, и пальцы, чёрные от копоти и слегка подрагивающие даже в бессознательном состоянии, сомкнулись вокруг него автоматически, словно даже отключённый разум Бена понимал, что эта вещь — не случайность, а начало чего-то, что ещё только предстоит осознать, когда он откроет глаза.