Виктор Александров – Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны (страница 34)

Глава 11. Выбор за выбором

Поездка Роуэна и Алана выдалась на удивление продуктивной, настолько продуктивной, что к концу ранее обозначенных четырёх дней закупок, телега была нагружена ящиками с зачарованными кристаллами, двумя бочками алхимического стабилизатора, тремя аккуратно упакованными жезлами сезонной распродажи и одним крайне недовольным, но всё же связанным плетением подавления артефактом, который пытался доказать, что он «коллекционный и недооценённый», а потому не обязан ехать в тесном деревянном ящике.

Дорога обратно прошла под мерный скрип колёс и разговоры о ценах, налогах, качестве поставщиков и том, что в следующий раз лучше брать кристаллы у старого мага из восточного квартала, потому что его продукция хотя бы не шипит, когда её кладут рядом с обычной солью, и в этих практичных обсуждениях не было ни намёка на то, что в лавке тем временем произошёл локальный магический апокалипсис. Они просто не могли об этом знать. Но Роуэн чувствовал что что-то всё-таки случилось. Каким-то шестым чувством. Как обычно чувствуют родители, что их дети попали в беду.

Когда они свернули на свою улицу, Роуэн привычно отметил взглядом витрину, целостность стекла, отсутствие дыма и толпы разъярённых клиентов либо испуганных соседей и просто местных жителей и зевак, после чего кивнул сдержанно и с облегчением, словно мир в очередной раз решил не рушиться именно сегодня, и только лёгкое мерцание в воздухе у входной двери показалось ему странным, но не настолько, чтобы сразу бить тревогу.

Они вошли внутрь, и первое, что их встретило, было не разрушение, не хаос и не клубы магического огня, а удивительно аккуратный, почти подозрительно спокойный зал, в котором на своём привычном месте, за прилавком, сидел Бен, весь перемотанный бинтами так тщательно, что он напоминал либо неудачный эксперимент по созданию мумии, либо очень старательно упакованный подарок с весьма трагической историей.

Его лицо было частично скрыто повязками, но даже сквозь них виднелась припухшая кожа, лёгкая краснота ожогов и та особая усталость во взгляде, которая появляется у человека, пережившего нечто большее, чем просто несколько тяжёлых смен, а пальцы его, всё ещё тёмные от въевшейся копоти, осторожно лежали на прилавке, будто он боялся случайно задеть что-нибудь и снова вызвать пространственную катастрофу.

Рядом с ним, прислонённый к прилавку под таким углом, который выглядел одновременно элегантно и вызывающе, стоял меч, и даже человеку, далёкому от магии, стало бы ясно, что это не просто оружие, а артефакт, обладающий собственным характером, собственным мнением и, вероятно, крайне высокими стандартами.

Клинок переливался мягким, но опасным светом чистой плазмы, словно внутри него текла звёздная буря, заключённая в узкую форму идеального лезвия, а по поверхности металла пробегали тонкие жилы сияния, напоминающие разряды молний, которые то вспыхивали, то гасли, реагируя на малейшее движение воздуха.

Гарда была выполнена в форме расправленных крыльев, тонких и острых, будто созданных не для украшения, а для того, чтобы разрезать саму тень, а рукоять обвивала тёмная кожа с вкраплениями светящихся символов, складывающихся в едва уловимый узор, который менялся, если смотреть на него под разными углами, словно меч проверял наблюдателя так же внимательно, как наблюдатель изучал его.

Имя его было выжжено у основания клинка тонкой линией света, и в этом имени звучала и строгость, и суд, и обещание силы — Серафион, Плазменный Завет, и даже воздух рядом с ним казался чуть более горячим, чуть более плотным, будто мир признавал его присутствие.

Алан замер первым, моргнул, перевёл взгляд с меча на Бена, затем обратно, и наконец произнёс медленно и осторожно, словно боялся спугнуть реальность:

— Мы отсутствовали всего несколько дней… И что-то произошло всё-таки

Роуэн же не сказал ничего, но его взгляд стал тем самым взглядом владельца лавки, который видит сотрудника в бинтах, дорогой артефакт рядом и автоматически начинает просчитывать масштабы возможного ущерба, который судя по всему ещё был тщательно скрыт.

Бен неловко улыбнулся, что с учётом повязок выглядело как попытка лица вспомнить, как вообще работают мимические мышцы, и произнёс хрипловато, но с тем странным, тихим достоинством, которое появляется после пережитого:

— Я был… в кладовой.

В лавке повисла пауза, настолько густая, что её можно было нарезать тем самым мечом.

— В какой именно кладовой, — медленно уточнил Роуэн, и в его голосе не было даже злости, но было нечто гораздо более опасное — спокойствие. Что обычно не было присуще Роуэну, когда он говорил с Беном.

Бен сглотнул, отвёл взгляд на секунду, затем снова посмотрел прямо, как человек, который уже принял последствия.

— В той, секретной, — сказал он, — где хранится всё, что «ну вдруг пригодится», и я туда не собирался, честно, я даже не знал что она существует! Просто портал открылся, и если бы я не… если бы я не остановил сферу пространственной компрессии внутри, о которой я тоже не знал сначала, то половина лавки могла бы исчезнуть, или всё бы просто схлопнулось, или артефакты начали бы вываливаться в зал и засасываться обратно, и тогда пострадали бы клиенты, соседи, и… в общем, это был мой косяк, но я всё исправил.

Он говорил быстро, запинаясь, будто боялся, что если замолчит, его перебьют и вынесут приговор, но в его голосе не было оправдания ради спасения себя, а было простое, упрямое желание объяснить, что он не ради золота, не ради силы, а потому что это его работа.

Роуэн медленно перевёл взгляд на меч, и в этот момент Серафион едва заметно вспыхнул ярче, словно подтверждая каждое слово, а затем тонкая линия плазмы пробежала по клинку вверх и вниз, как будто оружие само кивнуло.

— Он появился после того, как всё успокоилось и я был без сознания, — тихо добавил Бен, — и просто… видимо был рядом, а потом, когда меня выкинуло сюда и я лежал на полу, он оказался у меня в руке. Когда очнулся, в общем, он был уже у меня в руках. Я его не брал специально!

Алан осторожно подошёл ближе, и воздух вокруг меча дрогнул, но не враждебно, а настороженно, как если бы он уже сделал свой выбор и не собирался его менять. Алан отошёл на шаг назад, давая мечу понять, что он даже не претендует.

Роуэн подошёл к прилавку, положил ладонь на столешницу, посмотрел на Бена долгим, тяжёлым взглядом, в котором читались и злость за самовольство, и облегчение от того, что лавка стоит целой, и едва заметная гордость, которую он не спешил озвучивать.

— Ты идиот, — сказал он наконец ровно, и в этих словах было больше тепла, чем в любом похвале.

Бен опустил глаза.

— Но ты наш идиот, — добавил Роуэн, и уголок его губ дёрнулся вверх.

Он кивнул в сторону меча, и в его голосе прозвучала твёрдость решения.

— Серафион выбирает не по силе, не по амбициям и не по тому, насколько громко человек кричит о своей доблести, а по чести и совести, и если он встал рядом с тобой после того, как ты полез в то дерьмо что заварил не ради славы, а ради лавки, значит, он уже сделал свой выбор.

Меч вспыхнул ярче, и на мгновение вокруг Бена развернулась тонкая, почти прозрачная оболочка плазменной брони, очерчивая его фигуру сияющим контуром, который выглядел так, будто какой-то бог кузни решил на секунду показать, какой его сила может быть.

— С сегодняшнего дня, — продолжил Роуэн, — это твоё оружие, и твоя ответственность, и твоя награда.

Бен поднял взгляд, и в нём было всё — усталость, боль, неверие и тихая радость человека, который впервые понял, что стал чуть больше, чем просто сотрудником за прилавком.

— Спасибо, — произнёс он тихо, и Серафион мягко загудел, будто соглашаясь с тем, что эта благодарность предназначена не только Роуэну, но и самому выбору, который был сделан без пафоса, без божеств и без громких слов, а просто потому что «надо».

Следующие дни после происшествия прошли в странном, почти неловком спокойствии, которое обычно наступает не потому, что всё хорошо, а потому что худшее уже случилось и мир, немного покачнувшись, всё же решил не падать окончательно, оставив лавку стоять на месте, пусть и с лёгким запахом гари, въевшимся в древесину прилавка и в воспоминания всех троих.

Роуэн, не делая из этого события публичной трагедии и не устраивая громких разборов, молча занялся лечением Бена так же методично, как всегда перебирал поставки артефактов, заваривая густые отвары из горьких трав, чьи названия иногда звучали так, будто были придуманы исключительно для устрашения пациентов, и прикладывая к ожогам компрессы, от которых кожу сначала жгло так, что Бен даже шипел от боли сквозь зубы, а затем приходило прохладное, вязкое облегчение.

Он поил его настоем из корня дымчатой мирры и листьев серебролиста, который пах лесом после дождя и старой библиотекой одновременно, заставляя ткани заживать быстрее, чем позволяла обычная физиология, и каждый раз, когда Бен морщился от вкуса, Роуэн невозмутимо напоминал, что альтернатива — это недельная боль и шрамы на всю жизнь, а значит, лучше потерпеть.

Алан в эти дни взял на себя большую часть работы в зале, встречал клиентов, сдержанно улыбался, аккуратно уклонялся от вопросов о том, почему от лавки иногда всё ещё тянет странным жаром и иногда какое-то лёгкое мерцание при входе видно, и периодически приносил Бену отчёты о продажах, чтобы тот тоже понемногу изучал их общее дело, которые тот изучал, сидя на своём месте, всё ещё перебинтованный, но уже не выглядящий как участник неудачного эксперимента по мумификации.