Виктор Александров – Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны (страница 29)
Он провёл пальцем по плоскости клинка, проверил баланс, сделал пару медленных взмахов, которые в его воображении выглядели как демонстрация высшего мастерства владения клинком, а в реальности же были очень осторожными и робкими, чтобы не задеть ни один из артефактов или витрин поблизости.
Прошло ещё немного времени, и тишина начала звучать громче, чем звон монет.
Бен осознал, что быть охранником — это в основном ожидать, что ничего не произойдёт, и именно это отсутствие событий оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал.
Он посмотрел на полки, на прилавок, на витрину, и внезапно почувствовал лёгкое раздражение от того, что весь мир словно игнорирует его героическую готовность к самопожертвованию во имя друзей и их общего дела.
Тогда он решил, что настоящий охранник не просто сидит.
Настоящий охранник проводит инспекцию.
С этим торжественным внутренним заявлением он поднялся со стула и начал обход.
Сначала он внимательно осмотрел основной зал, проверяя, не изменилось ли что-то в расположении артефактов. Он слегка постучал по стеклу одной из витрин, будто проверял его прочность, хотя прекрасно знал, что защитный контур выдержит куда больше, чем его постукивание его костяшками.
Затем он заглянул в кладовую, где хранились запасные заготовки, инструменты и пустые шкатулки для будущих заказов. Там всё выглядело скучно организованным, что в его понимании означало «подозрительно стабильным».
Он провёл рукой по стеллажу, словно ожидал найти тайный рычаг или скрытую панель, хотя прекрасно понимал, что если что-то и было спрятано, что очевидно так и было, зная Роуэна и его хитрость, то не на уровне «потяни за доску и откроется проход».
Далее он прошёл в небольшую мастерскую зону, где обычно работали Роуэн и Алан, но в данный момент столы были аккуратно убраны, инструменты сложены, а рунические пластины лежали под тканью.
Бен остановился у рабочего стола и на мгновение задумался, насколько сложными на самом деле являются их расчёты, и как легко он раньше относился к словам «калибровка» и «частотная стабилизация», считая их просто красивыми терминами заумных магов.
Инспекция постепенно превратилась из военной операции в экскурсию по пространству, которое он раньше воспринимал лишь как фон своей повседневной жизни.
Он открыл шкаф с готовыми заказами, аккуратно проверил запоры, убедился, что каждый артефакт лежит на своём месте, и даже поправил один слегка съехавший футляр, после чего ощутил странное удовлетворение от выполненной «службы».
Когда он вернулся в основной зал, он уже не выглядел скучающим.
Он выглядел человеком, который внезапно понял, что лавка — это не просто место, где он сидит и шутит, а система, в которой каждая полка, каждый ящик и каждая руна имеют значение.
И именно в этот момент, когда инспекция завершилась и тишина снова стала доминировать, Бен почувствовал лёгкое покалывание в пальцах, которое бывает у человека, осознавшего, что он не просто охраняет пространство, а временно отвечает за него.
Бен прошёл дальше и остановился перед стеной так, словно перед ним был не безобидный артефакт, просто улучающий настроение и немного пространство вокруг себя, а спящий дракон, который по ошибке притворяется пуговицей. Кнопка покоилась в центре стены — аккуратная, круглая, с чуть заметным перламутровым отливом и той самой надписью, от которой у любого здравомыслящего человека начинали чесаться ладони:
Он медленно наклонился ближе, прищурился, провёл пальцем по краю оправы, будто проверяя, не спрятаны ли под ней зубы или миниатюрные шипы, способные впиться в плоть за излишнюю инициативу. В его голове отчётливо всплыли недавние события, когда после первого нажатия лавка на несколько часов превратилась в место столь благословенное и сияющее, что даже самые скупые клиенты начинали оставлять чаевые, а воздух казался настолько прозрачным и мягким, будто его фильтровали ангелы с высшим образованием по вентиляции.
Он вспомнил и то, как всё это «улучшение» обошлось без единой дополнительной монеты в кассе, словно сама судьба решила поиздеваться над торговцами артефактами, наградив их прекрасной атмосферой вместо прибыли. И потому палец Бена завис над кнопкой, дрогнул, медленно опустился… и в последний момент остановился, будто наткнулся на невидимую стену.
— Нет, — пробормотал он себе под нос уже вполне серьёзно, осознавая, что если устроит неведомый эффект, который превратит лавку в храм радости без выручки или, хуже того, в филиал апокалипсиса, Роуэн не просто посмотрит на него тем самым взглядом, от которого стынет кровь, но, возможно, и выставит за дверь вместе с его мечом, плащом и мечтами о великой судьбе.
Мысль о том, что его могут выгнать, внезапно оказалась болезненной. Бен медленно выпрямился, будто на его плечи легла не кнопка, а целый груз невысказанных обязательств, и тяжело, почти театрально, отошёл и опустился на свой привычный стул в углу за прилавком. Выдох, вырвавшийся из его груди, звучал так, словно он проводит время не в тёплой уютной лавке, а в глубокой шахте, откуда добывают не уголь, а собственное терпение.
Он уставился в потолок и позволил мыслям расползтись по сознанию, как ленивый утренний туман.
Почему он вообще здесь сидит?
Вопрос был не новым, но сегодня он звучал иначе, без привычной бравады. Когда-то его дни состояли из заказов, пусть и мелких, но всё же настоящих: вылазки в лес, охота на гоблинов, сопровождение караванов, редкие стычки с кобольдами, которые больше шумели, чем представляли опасность. Роуэн же сейчас платил ему за «охрану и иные услуги», как значилось в их негласном соглашении, однако сумма эта была чуть ниже его прежнего заработка, и Бен прекрасно это понимал, даже если старался не озвучивать вслух свои претензии.
Он закрыл глаза и позволил воображению развернуться. В его мыслях он уже мчался по мраморным залам осаждённого замка, где прекрасная принцесса в сияющем платье простирала к нему руки, умоляя о спасении. Он видел себя в лучах закатного солнца, с мечом, поднятым к небесам, в тот момент, когда толпы горожан скандируют его имя. В реальности же даже девушки на городском рынке смотрели сквозь него, как сквозь плохо вымытое стекло, и видели перед собой не героя, а простака в потёртой броне, с кошельком, звенящим куда тише, чем положено мужчине его возраста.
Однако Бену, по правде говоря, было на это почти всё равно, потому что в глубине души он продолжал верить в возможность внезапного переворота судьбы.
Он представил, как однажды к нему спускается богиня света — величественная Люмириэль, Владычица Рассвета и Чистого Пламени, — и кладёт ладонь ему на плечо, даруя силу, от которой его клинок начинает сиять, а враги падают ниц от одного его взгляда. Он видел себя паладином в ослепительных доспехах, имя которого произносят в каждом уголке Империи, а барды слагают баллады, слегка приукрашивая, но в целом недалёкие от истины.
В другом варианте его воображение уводило его в забытый склеп, скрытый под развалинами древней крепости, где он в одиночку спускался по треснувшим ступеням и сражался с древним личом, чьё проклятое сердце пылало зелёным пламенем скверны. В этой версии он, конечно же, побеждал, забирал несметные сокровища и возвращался в столицу самым богатым авантюристом в истории всего мира, о котором судачили даже придворные и боялся сам Император!
Однако, открыв глаза, он увидел не сияние божественного света и не древние сокровища, а собственную броню, лежащую на сундуке, потому как он как правило снимал её самые тяжёлые части, чтобы целый день не носить на себе бессмысленный лишний груз. Металл был потёрт, местами покрыт царапинами, а ремни уже давно просили замены. Старый плащ, висящий за его спиной, больше напоминал кусок ткани, переживший не одну неудачную стирку и пару сомнительных приключений, и действительно смахивал на источник первородного Хаоса, как язвительно заметила однажды кукла-демон. Сапоги были истёрты на пятках, штаны аккуратно залатаны в местах, которые он предпочёл бы не демонстрировать публике, а кошелька хватило бы максимум на пару ночей в таверне без особых излишеств.
И если уж быть честным до конца, его силы тоже не тянули на легенду. Его пределом оставались гоблины и кобольды, а к чему-то серьёзному его либо не брали из-за скромного снаряжения, либо он сам находил убедительные причины отказаться, прикрывая страх рассудительностью и опытом, что у многих вызывало уважение к "опытному авантюристу".
Эта трезвая оценка собственной реальности больно кольнула его, и в груди на мгновение поселилась горечь, тяжёлая и вязкая.
Но затем память осторожно подсунула другие картины: шумную таверну, первый разговор с Роуэном, недоверчивые взгляды, которые со временем сменились спокойным принятием, совместные починки артефактов, неловкие шутки Алана, их первые общие проблемы и такие же общие победы. Он вспомнил, как помогал им, не задумываясь о выгоде, и как однажды понял, что они уже не просто заказчики и починщики его меча, а нечто большее.
И эта мысль неожиданно согрела его сильнее любых фантазий о принцессах и богинях, жаждущих его.