Виктор Александров – Агентство посмертной недвижимости "Уютный Склеп" (страница 8)

Рейнар провёл рукой по камню, и в этот момент из глубины стены донёсся глухой, почти человеческий стон, который не мог быть порождён ни сквозняком, ни осыпающейся кладкой.

Всё в этом здании говорило о том, что дух не случайный гость, а жертва обстоятельств, замкнутая в пределах казённых стен и лишённая даже права быть найденной. Его гнев проявлялся в разрушении, но за этим разрушением чувствовалась попытка быть услышанным, заставить живых вспомнить о том, что они предпочли забыть.

Рейнар выпрямился, огляделся и, прежде чем вернуться в главный зал, тихо произнёс:

– Если вас действительно не нашли, то я найду.

В ответ по коридору прокатился новый удар, но в нём уже звучало не только бешенство, а нечто похожее на отчаянную надежду, которая делает ярость ещё опаснее.

Когда Рейнар, вернувшись обратно в главный холл, и выслушав очередную порцию уклончивых объяснений, в которых каждое слово будто бы было тщательно отобрано и отполировано до безобидного блеска, внезапно шагнул к ближайшему стражнику и, не спрашивая позволения, уверенным, почти ленивым движением выхватил из-за его пояса тяжёлый походный топор, в зале на мгновение воцарилось такое напряжённое молчание, что даже летящие в воздухе свитки, словно почуяв перемену в настроении человека, описали вялые дуги и зависли, точно растерянные птицы, не знающие, куда им теперь устремиться.

Стражник ахнул, инстинктивно потянулся было за оружием, но тот самый, что привёл мастера сюда и ещё недавно с отчаянной надеждой колотил в его дверь, поспешно схватил товарища за локоть и, понизив голос до хриплого шёпота, произнёс, что мастер Рейнар знает, что делает, и если уж он взялся за топор, значит, причина тому куда серьёзнее, чем кажется.

Не отвечая ни на чьи вопросы, Рейнар направился в тот самый коридор, где новые напольные доски ещё хранили слишком свежий запах смолы и лака, где их светлая, почти нарочито чистая поверхность резко отличалась от потемневших от времени полов в остальных частях здания, и, не останавливаясь, без колебаний занёс топор и опустил его с такой силой, что звонкий треск разнёсся по всему казначейству, словно выстрел.

Доска раскололась не сразу; лезвие, вонзившись в неё, встретило под поверхностью нечто более плотное, чем простая древесина, и это сопротивление, едва уловимое, но отчётливое, заставило Рейнара сузить глаза и рубить вновь и вновь, пока щепа не полетела во все стороны, а под ногами не образовалась рваная, уродливая дыра, из которой потянуло сыростью и чем-то иным – тяжёлым, застоявшимся, как дыхание запертого помещения.

Сотрудники казначейства, сбежавшиеся на шум, столпились в дверях, сжимая в руках перья, счётные книги и даже медные чернильницы, словно они могли послужить оружием против этого безумия, а главный казначей, багровый от негодования и страха, уже собирался потребовать немедленно прекратить порчу государственного имущества, но снова был остановлен тем же стражником, который, встав между ним и Рейнаром, произнёс с неожиданной твёрдостью, что если мастер рубит пол, значит, под ним есть то, что должно быть найдено.

И действительно, результат не заставил себя долго ждать.

Под третьей расколотой доской показалась кожаная сумка, потемневшая от времени и влаги, края её были подгнившими, а пряжка покрыта тонким слоем зелёной окиси, словно она пролежала здесь месяцы, и когда Рейнар, отложив топор, нагнулся и вытащил находку наружу, в зале послышался сдержанный, но общий вздох, в котором смешались страх, любопытство и какое-то невысказанное предчувствие открытия жуткой тайны.

Сумка была тяжёлой, и, открыв её, Рейнар достал сперва связку бумаг, аккуратно перевязанных шнуром, затем несколько монет, потускневших, но несомненно настоящих, и, наконец, свиток, на котором чётко значилось согласие на работу в здании казначейства, подписанное рукой некоего Конрада Бауэра – имя, написанное угловатым, но старательным почерком.

Рейнар медленно поднялся, его лицо потемнело, и, не сводя взгляда с главного казначея, он швырнул сумку тому под ноги, так что монеты звякнули о каменный пол, и, указав на него топором, в голосе которого теперь звучал холодный металл, спросил, кто такой Конрад Бауэр и почему его вещи оказались под новым полом в государственном здании.

Казначей сначала всплеснул руками, заявив, что не знает никакого Бауэра, что всё это нелепый фарс и провокация, что мастер, очевидно, поддался влиянию беснующегося духа и теперь ищет виновных там, где их нет, однако под тяжёлым, неподвижным взглядом Рейнара, а также под настороженными взглядами стражников, которые, казалось, больше верили человеку с топором, чем собственному начальству, его уверенность заметно ослабла, голос стал тише, а жесты – беспорядочнее.

Наконец он выдохнул и, избегая смотреть в сторону расколотого пола, сказал, что пойдёт проверять архивы, чтобы удостовериться, не было ли такого работника среди нанятых на ремонт, и поспешно удалился, оставив после себя ощущение тревожной, почти зловещей неискренности.

Тем временем Рейнар вновь взял топор, и, не дожидаясь возвращения казначея, направился к лестнице, ведущей в подвал, где недавно он осматривал ту самую стену с подозрительно свежей кладкой, и за ним, словно за участником казни или разоблачения, потянулась толпа – стражники, служащие, писари, каждый из которых чувствовал, что сейчас будет вскрыто нечто, способное изменить их представление о собственном рабочем месте.

Дух, чьё присутствие до сих пор проявлялось в беспорядочном полёте предметов, теперь, казалось, сосредоточился, и по мере того как Рейнар спускался по каменным ступеням, воздух становился тяжелее, холоднее, а лампы начинали мерцать, будто кто-то невидимый дышал на их пламя, заставляя его дрожать.

В подвале, где стены хранили запах сырости и старой извести, раздался глухой удар, словно кулак, огромный и бесплотный, обрушился на кладку, и с потолка посыпалась пыль, оседая на плечах людей серым налётом, а кто-то из писарей, не выдержав, вскрикнул и отшатнулся к лестнице.

Рейнар остановился перед той самой стеной, где раствор ещё не успел потемнеть до цвета остальных камней, и, подняв топор, ощутил, как вокруг него сгущается ярость, почти осязаемая, как если бы сам воздух пытался оттолкнуть его назад, и в этом напряжённом, гнетущем молчании он понял, что дух осознаёт их намерение и сопротивляется изо всех сил, ибо за этой стеной скрывается не просто кость или ткань, но истина, которую слишком долго старались удержать в темноте.

Служащие стояли, прижавшись друг к другу, шептались о проклятии, о мести мёртвого рабочего, о грехе, который, быть может, лежит на всём здании, а стражники, сжав рукояти мечей, старались не смотреть вглубь подвала, где тени казались слишком плотными и живыми, и только Рейнар, с холодной решимостью, занёс топор, понимая, что за следующим ударом последует не просто расколотый камень, но окончательное столкновение с тем, кто был предан земле без имени и без права на память.

Первый удар пришёлся в самую середину кладки, и глухой, тяжёлый звук прокатился по подвалу, словно внутри стены находилась не пустота, а чьё-то затаённое, всеми забытое сердце; за первым ударом последовал второй, третий, и кирпичи начали крошиться, трескаться, вылетать наружу острыми обломками, рассыпаясь по полу, будто стая вспугнутых птиц, и пыль, густая и едкая, взметнулась облаком, оседая на плечах мастера, на его волосах, на чёрной ткани плаща, который вскоре стал почти белым, словно он сам превратился в привидение среди живых.

Рейнар работал без остановки, не обращая внимания ни на усталость, ни на усиливающийся холод, который сочился из щелей и обвивал его ноги, как ледяная вода; пот выступил у него на висках, дыхание стало тяжёлым, но движения не потеряли точности, и в каждом взмахе топора чувствовалась не ярость, а методичная, сосредоточенная воля человека, который знает, что правда спрятана именно здесь, за этим наскоро возведённым барьером.

Прошло, быть может, десять минут, а может, и больше, ибо время в подвале текло иначе, вязко и медленно, как густая смола, и когда стена наконец задрожала вся целиком, по её поверхности пробежала трещина, расширилась, и кладка с грохотом обвалилась внутрь, открыв чёрный, зловещий провал, из которого в ту же секунду вырвался такой дикий, раздирающий крик, что у многих в груди что-то болезненно сжалось, словно этот звук был направлен прямо в их сердца.

Из тьмы, сверкая пустыми глазницами, вылетел бесплотный череп, полупрозрачный, но отчётливо очерченный, и, продолжая издавать нечеловеческий визг, метнулся в сторону собравшихся за спиной мастера, так что несколько стражников, ещё мгновение назад державшихся с показной храбростью, отшатнулись, споткнулись друг о друга и, забыв о достоинстве и присяге, бросились вверх по лестнице, увлекая за собой и служащих, которые кричали, закрывали головы руками и толкались, как дети, застигнутые ночным кошмаром.

Рейнар же не моргнул и глазом, и даже уголок его губ дрогнул в короткой, почти насмешливой улыбке, ибо страх толпы всегда казался ему чем-то естественным, как ветер или дождь, тогда как его собственная работа требовала иной меры духа.