Виктор Александров – Агентство посмертной недвижимости "Уютный Склеп" (страница 9)

Череп завис на мгновение в воздухе, будто раздумывая, не вернуться ли к тому, кто осмелился нарушить покой, но затем его очертания начали таять, расплываться, и он растворился в пыльной полутьме подвала, оставив после себя лишь тонкий холод, который медленно стекал по коже.

Рейнар отбросил в сторону топор, снял с плеча сумку и достал из неё вечно горящий факел, чьё пламя не колебалось даже от сквозняков и казалось чем-то чуждым этому месту, слишком живым и ярким для подземной сырости; он поднёс его к провалу, и свет, золотистый и беспощадный, хлынул внутрь, разрывая тьму, как лезвие разрывает ткань.

Из глубины ударил запах, густой, сладковато-гнилостный, обволакивающий и тяжёлый, который мгновенно осел на языке и в ноздрях, вызывая тошнотворное ощущение, знакомое каждому, кто хоть раз имел дело с разложением; Рейнар остановился лишь на долю мгновения, потому что этот запах он узнавал всегда, безошибочно, как старого врага, и в памяти его всплыли иные подвалы, иные ямы, где человеческая жизнь обрывалась тайно и поспешно.

Он шагнул внутрь пролома, и свет факела выхватил из тьмы неровный земляной пол, на котором виднелись обрывки ткани, клочья сгнивших досок и, чуть дальше, бледные, неестественно изогнутые кости, лежащие в беспорядке, словно их бросили сюда без всякой заботы, без креста, без имени, и рядом – ещё одни останки, частично скрытые осыпавшейся кладкой, так что становилось ясно: Конрад Бауэр был не единственным, чья судьба была оказаться замурованным в стенах казначейства.

Тени вокруг зашевелились, как если бы дух, лишённый своей последней тайны, метался между останками, не зная, куда ему теперь деться, и в этом беззвучном движении чувствовалась уже не ярость, а отчаяние, глубокое и беспредельное, ибо его крик был услышан, но вместе с тем его мир, пусть и сотканный из гнева, начал рушиться под светом факела, который Рейнар держал высоко, словно утверждая право живых знать правду о мёртвых.

Рейнар опустился на корточки, аккуратно отодвинул факел в сторону, чтобы не задеть огнём ни кости, ни остатки ветхой ткани, и, присмотревшись к характеру повреждений, заметил, что трещины сходятся к одной точке, что говорило не о случайном падении или драке, а о намеренном, расчётливом ударе сверху, нанесённом, вероятно, тем самым инструментом, которым рабочие пользовались при ремонте.

Рядом с черепами, в углублении между двумя выступами каменной кладки, лежали три маленьких пузырька из мутного стекла, на каждом из которых ещё сохранились выцветшие, но различимые надписи; Рейнар протёр один из них краем перчатки, поднёс ближе к свету и прочитал тихо, почти беззвучно: «Беладонна…», а ниже – «с добавлением мускусного экстракта». Он открыл пробку, осторожно вдохнул, и в запахе, помимо травяной горечи, уловил ту самую тягучую сладость, что наполняла всё пространство, и понял, что это было не просто ядом, а снотворным зельем, способным погрузить человека в тяжёлое, беспомощное забытьё, после которого удар по голове становился делом столь же простым, сколь и безнаказанным.

В другом углу провала были свалены две кожаные сумки, почти такие же, как та, что уже лежала наверху, и, раскрыв их, Рейнар обнаружил внутри по несколько медных и серебряных монет, свитки с печатями о согласии на работу и имена, аккуратно выведенные на пергаменте: Маттиас Гронвель, Иоахим Лейтер и Хельмут Роэн – люди, приехавшие из соседнего королевства, чтобы заработать честным трудом, и вместо платы получившие глухую стену и медленную смерть в темноте.

Лицо Рейнара на мгновение омрачилось таким выражением, которое редко видели даже его враги, потому что за холодной рассудительностью в нём теперь проступала ярость, направленная не на бесплотного духа, а на живых, чья алчность оказалась куда страшнее любого полтергейста; однако он заставил себя сделать глубокий вдох, медленно выдохнуть и, аккуратно разложив черепа полукругом на относительно ровной части пола, начал готовиться к ритуалу, который практиковал лишь в случаях крайней необходимости.

Он снял перчатки, вынул из внутреннего кармана небольшой мешочек с чёрной солью и тонкий серебряный нож с выгравированными по лезвию рунами памяти и правды, после чего очертил вокруг костей круг, посыпая его солью и шепча слова на древнем языке, в котором каждое согласное звучало, как скрип старых ворот, а гласные тянулись, подобно протяжному ветру над пустошью. Затем он проколол кончик собственного пальца, позволив нескольким каплям крови упасть в центр круга, и коснулся лезвием каждой из трещин на черепах, словно замыкая невидимую цепь между прошлым и настоящим.

Воздух в полости начал меняться, становясь плотным, тяжёлым, как перед грозой, и пламя факела задрожало, вытягиваясь вверх тонким, почти белым языком, а из черепов, едва заметно, будто дым от остывающего костра, стали подниматься бледные силуэты, постепенно принимая очертания людей в рабочей одежде, с усталыми лицами и следами сажи на руках.

– Мы слышим, – произнёс один из них голосом, который звучал так, словно доносился сквозь толщу воды.

– Скажите, – спокойно, но твёрдо ответил Рейнар, глядя прямо в полупрозрачные глаза, – кто лишил вас жизни и почему вы не нашли покоя.

Тот, что стоял ближе всех, поднял взгляд, и в нём не было уже той ярости, что крушила мебель наверху, а лишь горькая обида.

– Нас позвал прораб, – сказал он, и слова его дрогнули. – Сказал, что выдаст часть платы заранее, чтобы отпраздновать завершение работ. Мы выпили… и уснули. Проснулись уже здесь, во тьме, когда не хватало воздуха, а сверху слышался смех.

Другой дух добавил, сжимая прозрачные кулаки:

– Мы не подданные этого королевства. Нас не искали. Прораб сказал казначею, что мы уехали. И тот кивнул. Им было выгодно, чтобы мы исчезли, потому что тогда не нужно было платить ни нам, ни отчисления за иностранных работников.

– Они разделили деньги, – тихо произнёс третий. – А нас замуровали.

Слова их, произнесённые без крика, без проклятий, звучали страшнее любого вопля, и Рейнар, выслушав их до конца, медленно кивнул, словно давая обещание, которое не нуждалось в дополнительных клятвах.

– Вы будете услышаны, – сказал он. – И покой ваш не будет больше тревожим.

Он изменил интонацию заклинания, и вместо призыва в его голосе зазвучали мягкие, протяжные ноты освобождения; серебряный нож он опустил на землю, разомкнул круг, а затем провёл ладонью над черепами, и в тот же миг свет факела стал ярче, воздух – чище, а силуэты рабочих начали растворяться, словно утренний туман, унося с собой тяжесть, что давила на здание последние недели.

Когда последний отблеск исчез, сладковатый запах разложения словно рассеялся, уступив место прохладной сырости подвала, и Рейнар, вновь надев перчатки, взял две оставшиеся сумки, потушил факел и поднялся наверх, оставляя за собой уже не гневный, а умиротворённый покой.

В холле его встретила напряжённая тишина, в которой слышно было лишь торопливое перелистывание страниц, за которым пытался укрыться главный казначей, склонившийся над раскрытой книгой с таким усердием, будто от правильности записи зависела его собственная жизнь.

Рейнар подошёл к тому самому стражнику, что не позволил остановить его в подвале, и, протянув ему сумки, произнёс достаточно громко, чтобы слышали все:

– Передайте это капитану. И приготовьтесь исполнять приказ.

Он повернулся к казначею, медленно поднял руку и указал на него, словно на вещь, уже утратившую право на уважение.

– Арестовать его, – сказал он ровным голосом, в котором не было ни крика, ни угрозы, но от которого по залу пробежал холод. – Доказательства лежат в этих сумках. Прораб, выполнявший работы в этом здании, убил трёх подданных соседнего королевства, чтобы не платить им заработанного, и сделал это при молчаливом согласии казначея, которому было выгодно их исчезновение. Деньги они поделили, а затем прораб спешно покинул город, полагая, что стена скроет не только тела, но и правду.

Казначей вскочил, побледнев так, что его лицо стало почти серым.

– Это ложь, мастер, – проговорил он, заикаясь. – Вы строите обвинения на призраках и слухах, а не на фактах.

Стражник, не дожидаясь дальнейших слов, шагнул вперёд и, выхватив из рук Рейнара одну из сумок, швырнул её прямо на стол перед казначеем, так что монеты рассыпались по страницам книги, а свиток с именем выскользнул наружу.

– Узнаёте подпись? – спросил он сурово.

Казначей посмотрел на пергамент, затем на лица окружающих, в которых уже не было сомнения, и, медленно опустившись обратно в кресло, закрыл голову руками, словно надеясь, что если он не будет видеть мира, то и мир перестанет видеть его.

Стражники сомкнули вокруг него кольцо, и в этот момент здание, недавно сотрясавшееся от ярости, стояло тихо и неподвижно, как будто вместе с освобождёнными душами ушло и проклятие, висевшее над казёнными стенами.

Рейнар, не задерживаясь, развернулся к выходу, и, проходя мимо окон, заметил, как солнечный свет, пробиваясь сквозь стекло, впервые за долгое время не казался тусклым и мутным, а падал на пол чистыми, ясными полосами, словно сама справедливость решила на мгновение стать видимой для тех, кто был готов за неё сражаться.

Спустя два дня после того, как в подвале казённого здания обнажилась страшная правда, город уже гудел не тревогой, а тяжёлым, напряжённым ожиданием развязки, и в зале суда, куда стекались не только чиновники, но и простые зеваки, желающие собственными глазами увидеть падение человека, ещё недавно державшего в руках ключи от городских сундуков, воздух был плотным, словно перед грозой, и пах не только потом и чернилами, но и тем особенным, трудноуловимым запахом общественного осуждения, которое, подобно невидимой плесени, расползается по стенам быстрее всякой сырости.