Виктор Александров – Агентство посмертной недвижимости "Уютный Склеп" (страница 6)
Тревога, однако, не заставила себя ждать.
Сначала раздался глухой удар в дверь, затем второй, более настойчивый, и наконец такой шквал стука, будто кто-то решил не дожидаться приглашения и намеревался войти вместе с косяком. Рейнар, ещё не вполне проснувшийся, сел на постели, прислушался и, когда стук перешёл в отчаянную попытку пробить его дверь насквозь, набросил на плечи тёмный халат и направился к двери, по пути машинально проводя рукой по волосам.
На пороге стоял стражник, молодой, краснолицый, с перекошенным шлемом и таким видом, словно только что пробежал полгорода без передышки; его грудь вздымалась, дыхание было сбивчивым, а на виске блестела крупная капля пота.
– Господин Даль? – выдохнул он, почти не дожидаясь подтверждения и избегая лишних приветствий. – Ради всего святого, пойдёмте со мной, в казначействе творится такое, что и словами не описать!
Сон мгновенно покинул Рейнара, уступив место вниманию.
– В казначействе? – переспросил он, и в голосе его прозвучало не столько удивление, сколько настороженность.
– Да, сударь! В городском казначействе! – затараторил стражник, размахивая руками. – Там буянит какой-то дух, или пёс его знает что! Всё летает, столы переворачиваются, бумаги по залу кружатся, словно стая ворон, а одному писарю глиняный графин прямо о голову разбило, кровь пошла, клянусь честью! Мы посылали за гильдией экзорцистов, но те только носы задрали и заявили, что случай мелкий, не стоит их времени, а цену назвали такую, что казначей чуть в обморок не упал.
В его голосе звучало не только возмущение, но и искреннее отчаяние человека, который привык решать проблемы дубинкой или приказом, а теперь оказался бессилен перед невидимым противником.
– Они сказали, что это, мол, «несформированный остаточный феномен», – добавил он с явным презрением к незнакомым словам, – и что им недосуг заниматься подобной ерундой.
Рейнар некоторое время молча смотрел на стражника, затем спокойно произнёс:
– Дайте мне десять минут.
Он закрыл дверь и направился в спальню уже с иным выражением лица, чем несколько мгновений назад. Сонная мягкость уступила место сосредоточенности, движения стали точными и выверенными, как у мастера, который не спешит, но не теряет ни секунды.
Он снял домашний халат и облачился в тёмный сюртук из плотной шерсти, отороченный узкой полосой серебристой нити по вороту – не для украшения, а для защиты; застегнул рубашку с высоким воротником, надел жилет с внутренними карманами, в которые аккуратно поместил небольшой флакон с миррой, складной нож с рукоятью из чёрного дерева и тонкий серебряный стилус. На пояс легли кожаные ножны с коротким кинжалом – не столько оружием, сколько инструментом для разметки и резки печатей.
Затем он подошёл к столу и открыл сумку, проверяя содержимое с той же внимательностью, с какой хирург осматривает свои инструменты перед операцией: мешочек с мелом, смешанным с пеплом; свёрток серой ткани для изоляции предметов; связка тонких восковых свечей; тетрадь с аккуратными записями; маленький латунный колокольчик, который издавал звук не громкий, но чистый, способный нарушить искажения пространства. Он добавил к этому набору ещё один предмет – плоскую металлическую пластину с выгравированным знаком равновесия, которую редко использовал, но которая могла оказаться полезной в здании, где хранятся деньги и ведутся расчёты.
Надев перчатки и широкополую шляпу, он на мгновение задержался перед зеркалом, не ради самолюбования, а чтобы убедиться, что выражение лица соответствует делу: спокойное, собранное, лишённое показной бравады.
Когда он вновь открыл дверь, стражник, всё ещё стоявший на пороге, едва не подпрыгнул от нетерпения.
– Идёмте, сударь, ради всего святого!
Они зашагали по утренней улице, где лавочники только начинали открывать ставни, а торговки расставляли корзины с зеленью. Город, ещё недавно сонный, постепенно оживал, и в этом пробуждении было что-то обыденное и надёжное, что резко контрастировало с рассказом о летающих столах и разбитых графинах.
– Расскажите мне подробно, – произнёс Рейнар, не ускоряя шаг, но и не позволяя стражнику замедлиться, – когда это началось и кто первым заметил явление.
– Сегодня на рассвете, – ответил тот, стараясь говорить ровнее. – Писари только расселись за столами, как вдруг перо у одного само собой выскочило из руки и ударилось о стену. Все подумали – сквозняк. Потом книги учёта начали падать, чернильницы переворачиваться, а один стол вообще перевернуло так, будто его толкнули плечом. Казначей бледный как полотно, кричит, чтобы держали документы, а бумаги по воздуху носятся, словно их кто-то нарочно разбрасывает.
– Были ли в последнее время недостачи, проверки, споры? – спросил Рейнар, и в его голосе прозвучала тонкая нить интереса.
Стражник замялся.
– Ходили слухи, что казначей собирался объявить о ревизии… что-то там с налогами не сходится. Да и жалоб много от ремесленников, будто с них взяли больше, чем положено. Но ничего особенного! Ремонт был пару месяцев назад… больше и не вспомню даже.
Рейнар слегка кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.
– И дух, по-вашему, проявляет себя именно в зале учёта?
– Да, сударь. В главном зале, где хранятся книги и печати.
Они уже приближались к зданию казначейства – массивному каменному строению с узкими окнами и тяжёлой дверью, над которой красовался герб города. У входа толпились несколько служащих, бледных и растерянных, а изнутри доносился грохот, будто кто-то швырял мебель о стены.
Рейнар остановился на мгновение, оглядел фасад и медленно снял перчатку, чтобы коснуться камня стены, словно прислушиваясь к его памяти.
– Если это действительно мелочь, – произнёс он негромко, – то она выбрала весьма чувствительное место для проявления.
Стражник сглотнул.
– Вы поможете?
Рейнар надел перчатку обратно и направился к двери.
– Я не веду переговоров с летающими столами, – ответил он спокойно. – Я веду переговоры с причинами. И если в казначействе что-то летает, значит, кто-то слишком долго закрывал глаза на то, на что их закрывать не следовало.
И с этими словами он переступил порог здания, где воздух уже звенел от невидимого присутствия, готового заявить о себе.
Едва Рейнар переступил порог казначейства, как на него обрушился не просто шум, а хаотический гул, в котором смешались крики, звон металла, треск дерева и шелест сотен страниц, рвущихся с переплётов. Главный зал, где обычно царила сухая тишина цифр и подсчётов, теперь напоминал бурю, запертую под каменным сводом: свитки взмывали к потолку и, описывая беспорядочные дуги, разлетались по углам; чернильницы переворачивались, оставляя на полу тёмные лужи, похожие на растёкшиеся тени; медные и серебряные монеты, высыпавшись из мешков, перекатывались сами собой, сталкиваясь и звеня, будто их кто-то подбрасывал невидимой рукой.
Стражники, призванные охранять порядок, выглядели в этой обстановке нелепо и беспомощно; один из них, высокий и широкоплечий, отчаянно пытался поймать летящий реестр, но тот, словно насмехаясь, выскользнул из его пальцев и ударил его по лицу; другой, пригнувшись, собирал рассыпанные монеты, однако те внезапно сорвались с пола и с глухим звоном ударили его по шлему, заставив отпрянуть. Писари жались к стенам, прижимая к груди книги учёта, словно они могли защитить их от невидимого напора, а казначей, бледный, с растрёпанными волосами, стоял у дальнего стола и повторял одно и то же: «Это недоразумение, это ошибка, сейчас всё прекратится», – хотя каждое новое движение мебели опровергало его слова.
В тот самый миг, когда Рейнар сделал первый шаг вглубь зала, один из стульев, стоявших у длинного стола, резко оторвался от пола, взмыл в воздух с таким свистом, будто его швырнули с яростью, и с треском ударился о стену в полушаге от него, разлетевшись в щепки. Осколки дерева посыпались на каменный пол, а один из них скользнул к его сапогу и остановился.
Это должно было быть предупреждением, демонстрацией силы, рассчитанной на то, чтобы незваный гость дрогнул, отступил или хотя бы выказал человеческий испуг. Однако Рейнар лишь слегка повернул голову, оценил расстояние до стены и произнёс ровным, почти вежливым тоном:
– Если вы намерены вести разговор посредством мебели, прошу учитывать, что казначейство оплачивает ремонт из городского бюджета, а не из вашего посмертного жалования, если вы были, конечно, местным работником.
Несколько стражников уставились на него так, словно только сейчас осознали, что перед ними стоит человек, который не собирается спасаться бегством и наоборот – спасёт их всех.
Воздух в зале был странно плотным, но не ледяным, как в случае с баронетом; здесь ощущалась не тоска и не привязанность к конкретному предмету, а раздражение, резкое и порывистое, словно кто-то с силой толкал всё, что попадалось под руку. Рейнар сделал несколько шагов вперёд, позволяя себе почувствовать ритм происходящего: всплески активности возникали неравномерно, но всегда усиливались рядом с центральным столом, на котором лежали новые, ещё пахнущие клеем книги учёта.
Он отметил про себя детали, которые иной наблюдатель счёл бы незначительными: свежая штукатурка на стенах была светлее, чем в коридоре; балки под потолком казались недавно очищенными; окна заменены на новые, с более тонкими рамами; пол в центре зала блестел лаком, в то время как по краям оставался старым, потёртым. Казначейство явно пережило недавний ремонт, и этот факт в сочетании с ревизией, о которой упоминал стражник, складывался в тревожную картину.