Виктор Александров – Агентство посмертной недвижимости "Уютный Склеп" (страница 3)
– Он стал болеть? – спросил Рейнар, перелистывая один из реестров.
– После смерти супруги, – тихо ответил Лемке. – Госпожа Эльза была его опорой. Сердце… подвело. А баронет… – он сделал паузу, – он не умел быть один.
На втором этаже они прошли в семейную гостиную. Здесь висел портрет госпожи Вальдкрейн – мягкие черты лица, спокойная улыбка, руки сложены на коленях. На соседнем – два мальчика лет десяти, в одинаковых костюмах, с выражением уверенности, которое в детстве кажется очаровательным, а во взрослом возрасте часто становится упрямством.
В кабинете Рейнар нашёл письма.
Он не читал их вслух, но разворачивал, просматривал, сопоставлял даты. Письма от сыновей сначала были частыми, полными восторга: учёба в соседнем королевстве, новые знакомства, перспективные договорённости. Затем – реже, суше, формальнее. Просьбы о переводе средств. Уведомления о временных затруднениях. Обещания скорого возвращения.
– Они уехали учиться? – спокойно уточнил Рейнар.
– Да, сударь. Затем заключали контракты. Торговые, – добавил Лемке с лёгким нажимом на последнее слово.
В другом ящике обнаружились счета из игорных домов, уведомления о долгах, письма от партнёров, разрывающих соглашения. Всё это Рейнар не комментировал, лишь аккуратно складывал обратно, но в его "внутренней тетради для записей" в голове уже появлялись строчки.
К их текущим пятидесяти годам оба сына так и не обзавелись семьями. Судя по письмам, они регулярно пользовались услугами магов восстановления, продлевая молодость и бодрость, но не спешили брать на себя какую-либо ответственность вообще. Состояние, нажитое упорством и расчётом их отца, медленно превращалось в фон для развлечений. И это длится уже не один десяток лет.
На третьем этаже царила запущенность. Здесь чувствовалось, что Лемке физически не успевает поддерживать порядок. В дальних комнатах пыль лежала толще, ставни открывались с трудом, а в одном из помещений стояли последние партии меха – аккуратно сложенные, но так и не отправленные.
– Господин баронет умер здесь? – спросил Рейнар, глядя на узкую кровать у окна.
– В своей спальне, – ответил Лемке. – Я был рядом. Священник пришёл поздно. Слуги к тому времени уже разошлись. Дом… – он замолчал.
– Стал тяжёлым, – мягко закончил Рейнар.
Старик кивнул.
– Я похоронил их обоих на заднем дворе, рядом друг с другом. Госпожу – раньше. Господина – позже. Сыновья прислали деньги на надгробие. Приехать не смогли.
Рейнар подошёл к окну и посмотрел во двор, где за домом виднелись два аккуратных каменных надгробия. Даже издалека было заметно, что трава вокруг них подстрижена тщательнее, чем в остальном саду.
В этот момент картина сложилась окончательно: старый торговец, потерявший жену, ослабевший, окружённый пустыми комнатами; сыновья, всё дальше уезжающие от дома и от отца; слуги, уходящие один за другим; и один-единственный человек, который остался до конца и копал землю собственными руками, несмотря на такой же преклонный возраст.
Рейнар закрыл папку, убрал её на место и повернулся к Лемке.
В его взгляде не было ни ужаса, ни мистического трепета – только сосредоточенность врача, который уже понял диагноз, но ещё не озвучил его.
– Мне нужно будет осмотреть двор, – произнёс он ровно. – И спальню баронета. А затем мы поговорим о том, что именно произошло в последние месяцы его жизни.
Он не говорил «если произошло». Он говорил как человек, который знает: в таких домах всегда что-то остаётся недосказанным.
И дом, кажется, слушал их так же внимательно, как и сам дворецкий.
Во двор они вышли через узкую дверь из кухни, и воздух снаружи показался Рейнару чище лишь потому, что был живым: пах влажной землёй, прошлогодней листвой и дымом из соседних труб. Сам двор, однако, являл собой зрелище того печального компромисса, к которому приходит старость, когда сил уже не хватает на размах, но привычка к порядку не позволяет опустить руки окончательно.
Трава росла неровно, островками; дорожка, выложенная плоским камнем, местами просела, но была аккуратно подметена; у стены стояли прислонённые грабли и лопата, очищенные от земли и заботливо укрытые холстиной. В дальнем углу, под старой липой, возвышались два надгробия из светлого камня – простые, без вычурной резьбы, но ухоженные с той трогательной тщательностью, которую проявляют не ради публики, а ради собственной совести.
Рейнар подошёл ближе, снял перчатку и коснулся пальцами поверхности камня, на котором было высечено имя Эльзы Вальдкрейн; надпись оставалась чёткой, словно её регулярно очищали от мха, а у основания лежали свежие веточки розмарина. Рядом покоился Альбрехт Вальдкрейн – даты жизни говорили о человеке, прожившем долгую, насыщенную делами судьбу, и умершем всего через два года после супруги.
Однако внимание Рейнара привлекло не надгробие, а земля вокруг него. Почва здесь была темнее и плотнее, словно её неоднократно перекапывали; под тонким слоем дерна угадывались следы старой траншеи, не связанной с погребением. Он медленно обошёл участок, присел, провёл ладонью по земле и на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе ощутить то слабое, едва различимое напряжение, которое иной человек принял бы за игру воображения.
– Вы хоронили господина баронета сами? – негромко спросил он, не оборачиваясь.
– Да, сударь, – ответил Лемке сдержанно. – Я и местный каменщик. Ночью. Чтобы… избежать лишних разговоров.
Рейнар кивнул. Ночные похороны редко бывают признаком благополучия, а ещё и как правило незаконного захоронения, но он не стал развивать эту тему. Он не казну местного лорда сюда пришёл пополнять. Его больше интересовало другое: у основания надгробия баронета он заметил вмурованную в камень металлическую пластину, почти незаметную, если не присматриваться. Пластина была отполирована до блеска и украшена едва различимой гравировкой – стилизованным вепрем, гербом рода.
Он коснулся её кончиками пальцев, и в тот же миг лёгкий, холодный ветерок прошёлся по двору, хотя кроны липы оставались неподвижны.
Лемке вздрогнул.
– Здесь часто такой ветер? – спокойно осведомился Рейнар.
– Порой бывает… когда я задерживаюсь у могил дольше обычного, – признался старик.
Рейнар выпрямился, вновь надел перчатку и задержал взгляд на окнах третьего этажа, где стекло, казалось, на мгновение потемнело, будто изнутри кто-то заслонил свет.
Вернувшись в дом, они поднялись в спальню баронета, расположенную в восточном крыле, где утреннее солнце должно было бы наполнять комнату теплом, но теперь лишь бледно освещало тяжёлые портьеры и широкую кровать с резным изголовьем. Здесь воздух был особенно густым, и не столько от пыли, сколько от давнего, нерассеянного присутствия.
Комната сохраняла порядок, который поддерживают не для удобства, а из уважения: на прикроватном столике стояли очки, аккуратно сложенные на книге молитв; рядом – стеклянный флакон с засохшим лекарством; на комоде – серебряная шкатулка, закрытая, но не запертая. Рейнар подошёл к ней, открыл и обнаружил внутри не драгоценности, а письма, перевязанные выцветшей лентой.
Почерк баронета в последних письмах был неровным, строки прерывались, будто мысль ускользала, но содержание их поражало не слабостью, а горечью. Он писал сыновьям о необходимости вернуться, о том, что дела требуют их участия, что дом пустеет; писал без упрёков, но с тем тихим отчаянием, которое редко замечают занятые собой люди.
Рейнар аккуратно сложил письма обратно и огляделся внимательнее. Его взгляд остановился на письменном столе у окна, где под стопкой бумаг лежал тяжёлый металлический ключ – слишком массивный для обычной двери. Ключ был отполирован, словно его часто держали в руках, но нигде поблизости не наблюдалось замка, который требовал бы подобной меры.
– От чего этот ключ? – спросил Рейнар, поднимая его.
Лемке нахмурился.
– От сейфа в подвале, сударь. Баронет держал там… документы. И кое-что ещё.
– Он пользовался им в последние месяцы жизни?
– Да, сударь. Часто.
В этот момент в комнате что-то тихо щёлкнуло, будто дерево расширилось от внезапного холода. Портьеры дрогнули, хотя окна были плотно закрыты, а с комода соскользнула маленькая рамка с миниатюрным портретом госпожи Вальдкрейн и, упав на пол, разбилась.
Лемке побледнел, но Рейнар лишь медленно поднял рамку, осмотрел трещину на стекле и поставил портрет обратно.
– Он недоволен, – произнёс он почти задумчиво. – И весьма чувствителен к разговору о тайниках. Не стоило поднимать нам эту тему…
Едва он произнёс это, как в углу комнаты раздался сухой скрежет, словно кто-то провёл ногтями по дереву. На зеркале, висевшем напротив кровати, медленно проступил тонкий иней, складывающийся в неясный контур – фигура, стоящая у изножья постели.
Лемке отступил на шаг, но Рейнар остался на месте, наблюдая за проявлением без паники, с тем профессиональным вниманием, с каким врач следит за развитием симптома.
– Господин баронет, – произнёс он ровно, не повышая голоса, – если вы намерены продемонстрировать своё присутствие, прошу делать это без ущерба для мебели. Она, как видите, и без того пережила больше, чем следовало бы.
Иней дрогнул, контур исказился, и по комнате прошёл резкий холод, от которого дыхание стало видимым.
Рейнар не делал защитных жестов, не чертил кругов, не доставал соли; он лишь медленно прошёл к столу и, положив ключ рядом с письмами, произнёс тихо, но отчётливо: