Виктор Александров – Агентство посмертной недвижимости "Уютный Склеп" (страница 2)
Рейнар остановился у ворот, задержал взгляд на балконе, на гербе, на тёмном проёме двери и позволил себе короткий вдох – не от страха, а от предвкушения сложной беседы.
Тридцать лет упрямства редко бывают беспричинными.
Он поправил перчатку, сжал ручку сумки и шагнул ещё ближе к воротам, прекрасно понимая, что сейчас сначала пройдёт двор, а затем переступит не просто порог дома, а границу чужой, неоконченной истории, и, скорее всего, очень и очень трагичной.
Сами же ворота были из тёмного дуба, окованные железом, которое некогда блестело, а теперь покрывалось ржавчиной, словно дом медленно кровоточил во времени, раной до которой видимо не было никому и дела. Медный молоток в виде головы кабана холодил ладонь.
Рейнар постучал.
Три ровных, вежливых удара – не громких, но уверенных, как подобает человеку, привыкшему, что ему открывают почти сразу.
Молчание.
Не просто отсутствие ответа – а плотная, натянутая тишина, будто за воротами кто-то прислушивался, но не решался выдать своё присутствие.
Рейнар подождал, отсчитал про себя до десяти и постучал снова – ещё три раза, чуть громче.
Снова ничего.
Он слегка приподнял бровь, словно делал пометку в воображаемом реестре подозрительных заказов, которые у него без сомнения бывали, и в третий раз опустил молоток – теперь уже с заметной настойчивостью.
И в ту же секунду где-то в глубине двора раздался грохот, скрип, затем быстрые шаги по гравию, торопливые, неровные, но удивительно энергичные.
Засов с внутренней стороны дёрнулся, ворота распахнулись резко, почти обиженно, и перед Рейнаром предстал мужчина.
Когда-то, без сомнения, это был образцовый дворецкий: осанка прямая, подбородок приподнят, взгляд внимательный и оценивающий. Даже сейчас, несмотря на поношенный чёрный сюртук, весь в аккуратных, но многочисленных заплатках, и рубашку, утратившую былую белизну, в его движениях читалась привычка к порядку. Волосы были совершенно седыми, редкими, зачёсанными назад; лицо избороздили морщины, а лёгкий тремор в пальцах выдавал не самое крепкое здоровье. И всё же глаза – ясные, живые, с искрой – смотрели на Рейнара с тем самым задором, который когда-то, вероятно, наводил ужас на ленивых лакеев.
– Позвольте, сударь, – произнёс он важным, чуть охрипшим голосом, который, однако, всё ещё старался звучать как орган в кафедральном соборе, – имею честь приветствовать вас в родовом гнезде семьи Вальдкрейн. Перед вами – дом «Серебряный Вепрь», построенный баронетом Альбрехтом Вальдкрейном в год великого наводнения 1355 года, дабы доказать, что вода – не повод отказываться от хорошей кладки.
Он слегка поклонился, как будто за его спиной выстроилась вся прислуга, а не запущенный, почти пустой двор.
– Моё имя – Готфрид Лемке. Я служу этому дому… – он на мгновение задумался, – с тех времён, когда здесь был заложен первый камень, полагаю.
Рейнар снял шляпу – неторопливо, с уважением, не из страха, а по правилам приличия.
– Рейнар Даль, – представился он спокойно. – Специалист по вопросам… сложной недвижимости.
В глазах Лемке мелькнуло понимание.
– Ах да, конечно. Господа баронеты… – он кашлянул. – То есть, братья-баронеты, дети почившего почти тридцать лет назад сира Альбрехта, его единственные дети, старший и младший сыновья. Они ныне пребывают за границей, заняты делами государственной важности и… торговыми соглашениями. Им, к сожалению, недосуг лично прибыть. Посему все полномочия поручены мне. Бессрочно.
Он произнёс это без запинки, но Рейнар заметил лёгкую паузу перед словом «государственной» и слишком аккуратный подбор формулировки. Не ложь – скорее, приукрашивание. Возможно, сыновья действительно уехали. Возможно, просто не хотели возвращаться.
Рейнар не подал вида.
– Понимаю, – ответил он мягко. – Семейные дела редко совпадают с географией.
Лемке посмотрел на него с неожиданным одобрением.
– Прошу вас внутрь, господин Даль. Дом… – он замялся, впервые позволяя голосу чуть дрогнуть, – дом нуждается в компетентном разговоре и помощи.
Они вошли во двор.
Когда-то здесь, вероятно, цвели розы и стригли живую изгородь по линейке. Теперь гравий зарос сорняком, фонтан в центре двора пересох, а его каменная чаша покрылась зелёной плесенью. Деревянная галерея вдоль стены покосилась; ставни на окнах облупились, краска сходила лоскутами, как старая кожа.
Было видно, что за всем этим следит один человек – упрямо, насколько хватает сил, но без возможности вернуть прежний блеск. В углу аккуратно сложены инструменты; дорожка к входной двери подметена; ручка двери начищена до блеска, словно это последняя крепость уже весьма прохудившегося достоинства.
Рейнар поймал себя на том, что ему искренне жаль старика. Не как клиента – как человека, который слишком долго охраняет дом, который давно перестал охранять его.
– Вы один здесь? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал буднично.
– Разумеется, – с достоинством ответил Лемке. – Прислугу пришлось распустить. Дом, знаете ли, не располагает к долгосрочным контрактам. Молодёжь нынче пуглива. И весьма чувствительна к ночным шагам чего-то неизвестного для них.
Он криво улыбнулся.
– А вы? – тихо уточнил Рейнар.
– Я, сударь, – Готфрид выпрямился, – состою на службе у семьи Вальдкрейн. И покуда «Серебряный Вепрь» стоит, я стою вместе с ним. И я не боюсь того, что здесь есть. Эти стены для меня – родной дом и иного у меня просто нет.
В этой фразе не было пафоса – только усталость и упрямство.
Рейнар слегка кивнул, чувствуя, как в груди поднимается знакомое ощущение: это дело будет не только о мёртвом баронете. Оно будет о живых, которые остались, и о живых, которым без разницы на то, что происходит здесь.
– Что ж, господин Лемке, – сказал он, надевая шляпу обратно, – давайте познакомимся с хозяином.
И, судя по тому, как в глубине дома что-то едва слышно скрипнуло, хозяин уже слушал.
Когда дверь особняка затворилась за ними, глухой звук прокатился по вестибюлю и словно застрял под высоким потолком, где в полумраке угадывались почерневшие от времени балки. Пространство внутри оказалось ещё более внушительным, чем можно было предположить с улицы: широкая лестница с двумя маршами поднималась к галерее второго этажа, каменные плиты пола были вытерты до гладкости, а стены, обшитые тёмным дубом, хранили на себе следы десятилетий – не разрушения, а усталости.
Дом не был заброшен. Это чувствовалось сразу. В нём не стоял запах сырости, не гнили балки, не проваливался пол. Но в нём была тишина, которую трудно разбавить одному человеку.
Пыль лежала тонким слоем на карнизах и верхних рамах портретов – не толстым, не равнодушным, а именно тонким, как будто её регулярно пытались стирать, но рука не дотягивалась до высоты. На подоконниках виднелись аккуратные полосы – следы недавно проведённой тряпки. В углах пряталась паутина, которую снимали не каждый день, но и не позволяли ей разрастаться до неприличия.
Готфрид Лемке, заметив взгляд Рейнара, слегка сжал губы.
– Дом, сударь, требует не менее шести человек прислуги для достойного содержания, – произнёс он с тем тоном, каким иной дворецкий объясняет гостю, почему суп подан не в той тарелке. – Однако в настоящий момент штат… оптимизирован.
Рейнар медленно прошёл по залу, не касаясь ничего лишнего, но видя каждую мелочь: канделябр, начищенный только с той стороны, куда падает свет; ковровую дорожку, подметённую посередине, но пыльную по краям; шкаф, дверца которого закрывалась с лёгким перекосом – признак того, что петли давно не смазывались.
Он остановился перед лестницей и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, мягко положил ладонь на плечо старика.
– Вы делаете всё, что можете, – сказал он спокойно, без тени жалости. – И это видно.
Слова прозвучали просто, без торжественности, но Лемке замер, будто его застали врасплох в момент слабости. На секунду его подбородок дрогнул, в глазах блеснула влага, которую он поспешно смахнул, будто она появилась случайно, по вине сквозняка.
– Благодарю вас, господин Даль, – ответил он уже привычным важным тоном. – Позвольте показать вам дом, каким он был… и каким он, смею надеяться, ещё может быть.
Они начали с главного зала.
На стенах висели портреты – не безвкусные, не чрезмерно парадные, а выполненные с той добротной основательностью, которая говорит о человеке, привыкшем платить за качество, а не за модную вычурность. Баронет Альбрехт Вальдкрейн в молодости был изображён на фоне складов с тюками меха: высокий, крепкий, с густыми волосами и прямым взглядом человека, который привык лично проверять товар. В его позе не было аристократической лености – только деловая уверенность.
На другом портрете он стоял уже в богатом камзоле, отороченном собственным товаром – соболем и лисой, – рядом с ним лежали образцы выделанных шкур, а на столе виднелись свитки контрактов. Это был человек, сумевший превратить северную пушнину в золото.
– Господин баронет начинал с выделки, – негромко пояснил Лемке, следуя за взглядом Рейнара. – Сам ездил в леса, сам заключал сделки с охотниками. Позднее наладил поставки в столицу и за границу. Его меха носили при дворе. А к старости он занялся пошивом верхней одежды – плащи, накидки, зимние мантии для знати.
Рейнар слушал, но одновременно считывал дом иначе: в углу зала стояли сундуки с образцами тканей, аккуратно накрытые полотном; на письменном столе в кабинете лежали книги учёта, где ранние записи отличались твёрдым, ровным почерком, а последние – дрожащими, неуверенными строками.