Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 145)

– Вашими молитвами, – кивнул Ман – А у вас? Откуда идете?

– Навестил вот друзей из соседней деревни, – сказал дядя Рашида. – И друга с собой взял. Сейчас собираюсь зайти в дом, но его мне придется оставить здесь, с тобой. Ты не против?

– Конечно не против, – соврал Ман, которому вообще никакой компании не хотелось, а уж тем более компании гуппи.

Дядя Рашида, заметив несколько разбросанных по двору чарпоев, взял по одному в каждую руку и поставил их ребром к стене веранды.

– Вроде дождь собирается, намокнут, – пояснил он. – Да и вообще, так их куры не портят. А где Рашид, кстати?

– В доме, – ответил Ман.

Дядя Рашида рыгнул, огладил короткую колючую бороду и добродушно продолжал:

– Знаешь, он пару раз сбегал из дому и жил у меня. В школе он был тот еще задира, вечно лез в драки. И в Варанаси ничего не изменилось, хотя он поехал туда изучать религию. Религию! Зато в Брахмпуре что-то у него в голове встало на место, остепенился парень, поумнел. А может, перемены еще в Варанаси начались… – Он задумался. – Так часто бывает. Увы, он не ладит с родней… Сам на неприятности напрашивается. Рашид все принимает в штыки, всюду видит несправедливость – нет бы сперва подумать да посмотреть, что к чему! Ты его друг, поговори с ним. Ладно, я пошел в дом.

Оставшись наедине с гуппи, Ман какое-то время молчал, не зная, что сказать. Впрочем, долго мучиться ему не пришлось. Гуппи, удобно устроившись на чарпое, спросил:

– По красотке тоскуешь?

Ману стало досадно и немного не по себе.

– Знаешь, я ведь могу показать тебе Бомбей, – сказал гуппи. – Поехали вместе! – При слове «Бомбей» он сразу оживился. – Там этих красоток тьма! Хватит, чтоб ублажить всех томящихся от любви парней вселенной! Табаку не найдется?

Ман помотал головой.

– У меня там первоклассный дом, – продолжал гуппи. – Вентилятор есть. И вид красивый из окна. Жары такой нет. Я покажу тебе иранские чайные дома, пляж Чоупатти… Возьмешь жареного арахиса на четыре анны – и можно увидеть целый мир! Жуй, гуляй да наслаждайся красотой: волны, нимфы, фаришты, красотки-бесстыдницы купаются на виду у всех, и можно даже купаться с ними…

Ман закрыл глаза, но уши закрыть не мог.

– Кстати, ведь именно под Бомбеем я стал свидетелем удивительной истории, которую никогда не забуду. Расскажу, если хочешь, – продолжал гуппи.

Умолкнув на секунду и не встретив сопротивления, он начал рассказ о событиях, не имевших никакого отношения к происходящему.

– Как-то раз в поезд зашли дакойты-маратхи, – завел шарманку гуппи. Поначалу он говорил спокойно, однако по мере развития сюжета все больше распалялся. – Они молча сели на станции, а как поезд тронулся, встали – целых шесть кровожадных злодеев! – и принялись угрожать пассажирам ножами. Все были в ужасе и беспрекословно расставались с денежками и украшениями. Дакойты обошли вагон и обобрали каждого, а в конце подошли к одному патану.

Слово «патан», как и «Бомбей», явно подстегивало его воображение. Гуппи почтительно вздохнул и продолжал:

– Патан – широкоплечий здоровяк – путешествовал с женой и детьми. У него был большой чемодан с вещами. Три дакойта обступили его со всех сторон и говорят: «Ну, чего ждешь?» – «Жду?» – переспрашивает патан. «Деньги давай!» – закричал один из дакойтов. «Не дам», – прорычал в ответ патан. «Чего?!» – завопил бандит, не веря собственным ушам. «Вы и так всех ограбили, – сказал патан, глядя на бандитов снизу вверх, – зачем вам еще и я?» – «Ну уж нет, выкладывай денежки, быстро!» – сказали дакойты. Патан понял, что пока предпринять ничего нельзя, и решил потянуть время: стал возиться с замком и ключом. Потом нагнулся к крышке, прикинул расстояние и вдруг – дхараам! – одним пинком сшиб одного из дакойтов с ног, а потом – дхоооош! – сшиб двух других головами и тут же выкинул их из поезда. Одного поднял за шею и пах, точно куль с зерном, и вышвырнул на улицу. Злодей сперва врезался в следующий вагон, а потом уж упал на землю.

Гуппи отер свое пухлое лицо, на котором от волнения и умственного труда – попробуй-ка вспомни все подробности! – выступил пот.

– Тут главарь дакойтов, который оставался в вагоне, выхватил пистолет и как пальнет! Дхаам!.. Пуля прошла навылет через руку патана и застряла в стене вагона. Всюду кровища, а дакойт опять пушку поднимает – сейчас снова выстрелит! Все в вагоне остолбенели. Патан голосом тигра зарычал на пассажиров: «Сволочи! Я один побил троих, а вы даже пальцем не пошевелили, чтобы мне помочь! Я за ваши деньги и богатство бьюсь, неужели никто не может отобрать у него пистолет?» Тут уж все очухались, схватили бандита за руку и не дали ему убить патана. Стали его колотить – дхарааш! дхарааш! – пока тот не зарыдал от боли и не взмолился о пощаде. Но они все равно его избили, а на следующей станции выбросили из поезда, только это уже был не дакойт, а кровавая каша. Как гнилое, мятое манго! Потом женщины кинулись к патану и давай его врачевать, рану перевязывать и так далее. Будто он единственный мужчина во всем поезде. Столько красивых женщин, и все полны восхищения!

Гуппи выжидательно посмотрел на Мана. Того немного мутило.

– У тебя все хорошо? – спросил гуппи после долгого молчания.

– Мммх, – ответил Ман, а затем, помолчав, спросил: – Скажи, зачем ты всем рассказываешь эти бредовые истории?

– Но это же чистая правда! – возмутился гуппи. – По большей части.

Ман снова замолчал.

– Ты думай об этом так, – предложил гуппи. – Вот если я просто скажу: «Здравствуйте», а ты в ответ просто поздороваешься и спросишь, откуда я держу путь, и я отвечу: «Вон оттуда, со стороны Байтара, на поезде приехал», как пройдет наш день? Как мы переживем эти знойные дни и душные ночи? Для того я и травлю байки: от одних становится прохладней, от других – жарче! – Гуппи засмеялся.

Ман его больше не слушал. Слово «Байтар» произвело на него такое же действие, как на гуппи – «Бомбей». Ему пришла в голову чудесная идея.

Он напишет письмо Фирозу, вот что! Он напишет Фирозу и приложит к письму послание для Саиды-бай. Фироз прекрасно знает урду и, в отличие от Рашида, пуританских взглядов не имеет. Он переведет письмо и отдаст его Саиде-бай. Она будет в восторге, просто на седьмом небе от счастья! И наверняка тут же напишет ответ.

Ман поднялся с чарпоя и начал мерить шагами двор, придумывая будущее письмо и сдабривая его строчками из Галиба, Мира – или Дага, – дабы подчеркнуть или украсить ту или иную мысль. Рашид ведь не будет против, что он решил написать сыну наваба-сахиба, так? Ман просто вручит ему запечатанный конверт, и все.

Гуппи, озадаченный странным поведением Мана, расстроился, что потерял слушателя, и ушел в темноту.

Ман снова сел, прислонился к стене веранды и стал слушать шипение фонаря и прочие ночные звуки. Где-то плакал младенец. Вдали залаяла собака, и ее тут же поддержало еще несколько. Потом все на какое-то время стихло, только с крыши, где летними ночами спал отец Рашида, доносились мужские голоса. Иногда они начинали звучать громче, будто о чем-то спорили, иногда смолкали, но Ман не мог разобрать ни слова.

Ночь была пасмурная; на каком-то далеком дереве то и дело кричала папиха – индийская ястребиная кукушка, жар-птица. Ее крики-трезвучия становились все громче, пронзительнее и истеричнее, достигали пика и внезапно затихали. Ман думал вовсе не о романтическом смысле, который народ вкладывал в ее пение («Пи-ка-хан? Пи-ка-хан? Где ты, любимый? Где ты, любимый?»), ему просто хотелось, чтобы птица наконец замолчала и дала ему прислушаться к голосу своего сердца.

В ту ночь разразилась сильная буря – внезапная гроза из тех, какие иногда приходят на смену затяжному, почти невыносимому летнему зною. Она обрушилась на деревья и поля, смела с домов соломенные крыши, даже вырвала несколько черепиц и напитала влагой пыльную, иссохшую землю. Те жители деревни, что с вечера посмотрели на облака – не приносившие обычно ничего, кроме слабого ветра, – и решили не жариться в доме, а спать на улице, повскакивали с чарпоев и вместе с ними помчались внутрь. Уронив на землю несколько тяжелых капель, небеса разверзлись почти без предупреждения. Потом люди снова выбежали на улицу – за домашним скотом, привязанным снаружи. Теперь они вместе потели под крышами хижин (местные жили в основном в хижинах): в передних комнатах жалобно мычали животные, в дальних – переговаривались люди.

Качхеру, чамар, с детства работавший на семью Рашида, хижина которого состояла из одной-единственной комнаты, предсказал грозу с точностью до минуты. Буйволицу он заранее загнал внутрь – подальше от проливного дождя и ветра. Время от времени она фыркала или мочилась на пол, однако то были уютные, успокаивающие звуки.

Их кровля немного пропускала дождь: капли воды иногда падали на лежавших на полу Качхеру и его жену. В деревне было много крыш куда менее прочных, чем эта, а некоторые и вовсе сорвало ветром, но Качхеру ворчал:

– Старуха… какой от тебя прок, если даже от дождя нас укрыть не можешь?

Жена помолчала, а потом сказала:

– Интересно, как там наши соседи, попрошайка с женой? Их хижина стоит в низине.

– Не твое собачье дело! – рявкнул Качхеру.

– В такую погоду я вспоминаю ночь, когда родился Тирру. Интересно, как он там, в Калькутте. Хоть бы весточку прислал.