Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 147)

Утро подходило к концу, и петь Качхеру перестал. Пару раз он разозлился на быков и огрел их палкой – особенно досталось тому, что шел с внешней стороны и вздумал остановиться, хотя ему приказывали идти.

Качхеру работал методично, стараясь не растрачивать попусту свою силу и силу быков. От невыносимой жары он весь обливался потом: капли стекали на брови, а оттуда – в глаза. Время от времени он отирал пот правой рукой, придерживая плуг левой. К полудню силы его покинули. Он отвел быков в канаву, и те стали пить теплую воду. Сам Качхеру попил из кожаного бурдюка, который перед выходом в поле наполнил водой из колонки.

Когда солнце было в зените, жена принесла ему обед: роти, соль, несколько перцев чили и немного ласси. Молча подождав, пока муж поест, она спросила, не нужно ли ему чего-то еще, и ушла.

Чуть позже на краю поля показался отец Рашида – с зонтиком от дождя, под которым он укрывался от солнца. Присев на невысокий вал, разделявший поле на две части, он решил немного подбодрить батрака: «Правду говорят: крестьянский труд – самый тяжелый». Качхеру ничего на это не сказал, только почтительно кивнул. Ему поплохело. Когда хозяин ушел, на земле остались следы его присутствия – красные от сока бетеля плевки.

К этому времени вода под ногами стала неприятно горячей, а ветер – раскаленным. «Надо отдохнуть», – сказал себе Качхеру. Однако он сознавал, как это важно – закрыть в почве влагу, от которой очень скоро не останется и следа. Еще не хватало, чтобы его считали бездельником!

Ко второй половине дня его темное лицо стало ярко-красным, а ступни, хоть и мозолистые, горели так, словно их варили в кипятке. После короткого рабочего дня он обычно сам тащил плуг до дома, уводя скот с полей, но сегодня у него не осталось на это сил. В голове стояла какая-то муть, ни одной связной мысли. Случайно дотронувшись до плеча металлическим полотном лопаты, он вздрогнул и скривился от боли.

Он прошел мимо своего невспаханного поля с двумя тутовыми деревьями и не обратил на него никакого внимания. Даже этот крошечный надел ему не принадлежал, но говорить об этом – равно как и думать – не было смысла. Сейчас главное переставлять ноги и поскорей добраться до Дебарии. Три четверти мили отделяли Качхеру от деревни, сущий пустяк, но ему казалось, что он бредет сквозь огонь.

В белом доме Рашидова отца – по меркам Дебарии, довольно внушительном – было очень мало комнат. По сути, он представлял собой крытую четырехугольную колоннаду с двориком посередине. В одной стороне этого четырехугольника помещались три душные комнаты с примитивными стенами: пространство между колоннами попросту заложили кирпичом. В этих комнатах жили члены семьи, других помещений в доме не было. Еду готовили на открытой кухне – так женщинам не приходилось дышать вредным дымом от очага без дымохода, который со временем испортил бы им глаза и легкие.

В других отсеках колоннады помещались стеллажи и шкафы для хранения вещей и продуктов. Середину четырехугольника занимало открытое пространство, где росли лимонное и гранатовое деревья. За дальней частью колоннады находилась уборная для женщин и небольшой огород. Простая лестница вела на крышу – там царствовал, принимал гостей и жевал пан отец Рашида.

В дом разрешалось входить лишь самым близким родственникам. Дядюшки и тетушки по материнской и отцовской линии Рашида имели свободный доступ, включая Медведя, брата его покойной матери, после смерти которой отец Рашида взял себе вторую жену – намного моложе первой. Поскольку патриарх семьи, бабá, несмотря на преклонный возраст и диабет, ничего не имел против того, чтобы подниматься по лестнице, совещания на крыше были обычным явлением в этом доме. Такое совещание устраивали, например, для решения семейных вопросов, когда кто-нибудь из родных возвращался после долгой отлучки.

Сегодня все собрались по случаю приезда Рашида, но мероприятие, не успев начаться, быстро переросло в ссору между Рашидом и его отцом. Отец несколько раз кричал на сына. Рашид защищался и что-то говорил в свое оправдание, но повысить голос на отца в приступе неконтролируемого гнева не мог – это было немыслимо. Иногда он просто молча проглатывал обиду.

Когда вечером Рашид покинул Мана и пошел в дом, на сердце у него было неспокойно. Ман сегодня не заикался про письмо – и на том спасибо. Рашиду не хотелось расстраивать друга отказом, но писать под диктовку то, что Ман задумал написать, он не собирался. Первобытные человеческие инстинкты смущали его и даже злили. На подобные дела он всегда старался закрывать глаза. Если Рашид и подозревал, что между Маном и Саидой-бай что-то есть (учитывая обстоятельства их встречи, как этого не заподозришь?), думать об этом он не желал.

Поднимаясь на крышу к отцу, он вспоминал мать, прожившую в этом доме до самой смерти. И тогда, два года назад, и сейчас он не мог даже представить, что отец женится на ком-то еще. Уж в пятьдесят пять аппетиты у мужчины должны поубавиться, разве нет? И конечно, память о той, что всю себя отдала служению мужу и двум сыновьям, должна была стать несокрушимой стеной, через которую не просочится даже мысль о новой жене! И вот, поди ж ты, у Рашида теперь есть мачеха: хорошенькая, молодая, всего лет на десять старше его самого, она спит с отцом на крыше, когда тот изволит, и хозяйничает в доме, не обращая никакого внимания на призрак женщины, посадившей во дворе лимон и гранат, плоды которых она столь бездумно срывает…

Чем занимался всю жизнь его отец, гадал Рашид, кроме того, что утолял собственные аппетиты? Сидел дома, помыкал людьми да жевал пан с утра до ночи – так курильщики смолят одну сигарету за другой. Зубы, глотка, язык его были постоянно воспалены, рот превратился в красную кашу, из которой торчали черные гнилые пеньки. Однако ж этот вздорный человек с черными редеющими кудрями и тяжелым, воинственным лицом без конца отчитывал и оскорблял его – и в детстве, и теперь.

Рашид не помнил такой поры в своей жизни, когда отец не осыпал бы его упреками. Но если в школе он был хулиганом и, несомненно, заслуживал строгого обращения, то потом он остепенился, выучился… и по-прежнему оставался объектом отцовского недовольства. Все стало еще хуже, когда старший – любимый – сын, дорогой старший брат Рашида, погиб в железнодорожной катастрофе, а через год умерла и жена.

– Твое место здесь, на этой земле, – говорил ему тогда отец. – Мне нужна твоя помощь. Я уже не молод. Если хочешь доучиваться в Брахмпуре, делай это на собственные средства.

Отец в ту пору отнюдь не нуждался, с горечью подумал Рашид. И женился он на молодой, несмотря на преклонные годы. Да к тому же хотел – при этой мысли внутри у Рашида все кипело, – чтобы жена родила ему еще одного ребенка! Поздние дети стали своего рода традицией в их семье. Бабé было за пятьдесят, когда родился Нетаджи.

Вспоминая мать, Рашид всякий раз проливал слезы. Она любила их с братом всей душой, даже слишком любила, и они обожали ее в ответ. Брат души не чаял в гранатовом дереве, а Рашид – в лимонном. Теперь, оглядывая умытый и посвежевший двор, он всюду замечал осязаемые следы ее любви.

Гибель старшего сына, безусловно, приблизила ее кончину. На смертном одре мать заставила Рашида, убитого горем и скорбевшего по старшему брату, дать обещание, которое он отчаянно не хотел давать, но отказать ей он не смог; в самом обещании не было ничего дурного, однако оно связало Рашида по рукам и ногам еще до того, как он успел отведать свободы.

Поднимаясь на крышу, Рашид вздохнул. Отец сидел на чарпое, а мачеха разминала ему ступни.

– Адаб арз, абба-джан. Адаб арз, кхала, – поздоровался Рашид. Свою мачеху он называл тетей.

– Смотрю, ты никуда не спешишь, – буркнул отец.

Рашид смолчал. Молодая мачеха бросила на него мимолетный взгляд и отвернулась. Рашид всегда говорил с ней почтительно, однако в его присутствии она чувствовала, что никогда не заменит той женщины, место которой заняла, и ей было обидно, что он не пытается ее поддержать или ободрить.

– Как дела у твоего друга?

– Хорошо, абба. Он остался внизу – письмо пишет.

– Я ничего не имею против его приезда, но ты мог бы меня предупредить.

– Да, абба, в следующий раз постараюсь. Для меня это тоже была неожиданность.

Мачеха Рашида встала:

– Пойду заварю чаю.

Когда она ушла, Рашид тихо сказал:

– Абба, если можешь, избавь меня от этого, пожалуйста.

– От чего же тебя избавить?! – вдруг вспылил отец. Он прекрасно понимал, что имеет в виду Рашид, но не хотел этого признавать.

Поначалу тот думал ничего не говорить, но в конце концов не выдержал. Если я и дальше буду молчать, рассудил он, придется всю жизнь терпеть эту невыносимую муку…

– Я имел в виду – перестань, пожалуйста, ругать и критиковать меня перед ней.

– Говорю, что хочу и когда хочу! – ответил отец, жуя пан и поглядывая с крыши во двор. – Куда все запропастились? Да, кстати, можешь не сомневаться – не я один критикую тебя и твой образ жизни.

– Мой образ жизни?! – воскликнул Рашид чуть более резко, чем собирался. Уж кто бы говорил, подумал он.

– В первый же день своего приезда ты пропустил вечернюю и ночную молитвы. Сегодня я ходил на поля и хотел взять тебя с собой, но не нашел. А ведь я важные – земельные – дела должен был с тобой обсудить. Что люди скажут? Целыми днями ты таскаешься по домам батраков да подметальщиков, справляешься об их сыновьях и племянниках, а на родную семью плевать хотел! Неудивительно, что народ записал тебя в коммунисты!