Викки Латта – Мое темнейшество (страница 14)
– А завтра месса-то будет? А то ее все ждут.
И тут я понял: преподобному откосить в Марисмолле можно от всего, даже похорон, но не от мессы! Если не проведу ее завтра, то меня закопают. Рядышком с предшественником.
Какие, однако, набожные эти местные. Или, если точнее, сколько же у них проблем накопилось…
Глава 9
То, что со своими бедами местные идут к преподобному, я уже понял. Как и то, что решать их словом и делом проще всего в исконно некромантских традициях: будет быстрее и эффективнее однозначно. И с этим я уж как-нибудь разберусь. Другое дело – месса. Я понятия не имел, как ее служить. Потому как был на подобном мероприятии давно, лет двадцать почти назад, еще будучи приютским. И мой скудный опыт заканчивался на том, как не зевать с закрытым ртом на особо скучной проповеди. А особо скучными те были каждый раз. Так что…
Аккуратными вопросами я вызнал у служки, что обычно читал мой предшественник на таких «увеселительных» мероприятиях. Оказалось, что начинал отец Карфий обычно с гимна всем богам, потом бубнил по священным свиткам что-то про житие какого-нибудь святого. При этом старик не опускался до презренного пересказа, а предпочитал цитирование. С листа, разумеется.
Ну а после покойный ныне преподобный начинал стращать. И, судя по тому, какой богобоязненной была местная паства, выходило это у Карфия преотлично.
– Ну а по окончании мессы желающие могли исповедаться, – закончил свой рассказ служка.
Я припомнил очередь к исповедальне и понял, что горожане жаждали покаяться в грехах все. Некоторые – по два раза. Видимо, второй заход был контрольным, как выстрел наемника из арбалета.
– А нельзя ли сократить мессу? – уточнил я.
– Как? – вытаращился на меня малой.
– Ну, скажем, опустить проповедь… – закинул я удочку.
Пацан встрепенулся:
– Что вы, преподобный! Лучше уж гимн! – богобоязненно отозвался парнишка.
Та-а-ак, значит, хотя бы гимн можно вычеркнуть. Это уже плюс. Минус в том, что плюс больше смахивал на надгробие, упокой вышние мою психику!
– А где находятся эти свитки с писаниями? – спросил я служку.
Тот задумался и спустя несколько глотков молока (пил я, мыслил служка) выдал:
– Обычно прежний патер хранил их у себя в домике. Ну, в смысле, здесь…
Я посмотрел вокруг. Полки были чисты, как гроб после сбежавшего из него умертвия. А я, как истинный некромант, что обнаружил пустую домовину, начал искать труп… Вернее, нужные мне свитки.
Заглянул на верх шкафа, под кровать, изучил пустой сундук. Я даже в кринку из-под молока нос сунул. Ничего. Неужели мой предшественник взял эту писанину с собой в могилу? Да быть такого не могло! Вот гад! Не мог на видном месте все оставить, а уже потом помереть… Хоть дух теперь вызывай, чтобы выпытать, где свитки…
– Дерьмо драконье! – выдохнул я в сердцах.
– Что? – тут же уточнил мой приспешник, в смысле служка.
– Я говорю, упокой вышние силы душу преподобного Карфия, – поправился я и сел на кровать. Тут-то что-то и ткнулось мне в бедро…
Оказалось, писания были спрятаны в матрасе! Тот был вспорот с одного края, и свитки запихнуты в дыру, как самая великая ценность. М-да, надо было заглянуть сюда в первую очередь…
Я раскрыл первую рукопись и почитал пару абзацев. Скука была смертная. А поскольку декларировал я все это вслух, то служка начал зевать точно так же, как и я в детстве, когда слушал проповеди.
Теперь уже, глядя на мальца, зевать хотелось мне. Но я сдержался, стиснул зубы и… Нет, все же не сдержался! И широко, от души зевнул, прикрыв рот рукой. А затем махнул служке, чтобы тот отправлялся домой отдыхать.
– А как же вы, преподобный? – спросил малец.
– Мне нужно подготовиться к завтрашней проповеди, – отозвался я, наконец прогнав зевоту.
– В чем же вы будете ее читать? – вдруг задал насущный вопрос парнишка. – Неужто в этой сутане?
И взглядом указал на меня. Я внимательно посмотрел на себя и увидел, что после вчерашнего дня мое одеяние слегка поизносилось. Сначала были роды и избавление от ядов. Но это ерунда. Пара капель крови, следы от расплескавшегося зелья…
Потом, когда я заглянул в гости к старушке и выслушал ее исповедь, на рукаве появилось масляное пятно от сдобы. Но, в принципе, больше ничего страшного с тканью не случилось.
Но вот ночной забег по погосту ее добил. Дырок на сутане было больше, чем целой ткани. С таким коленкором логично было бы провести завтрашнюю мессу в моей традиционной одежде – кожаных штанах и рубахе. Ну, можно еще было накинуть плащ поверх и шляпу вместо патерской биретты…
Только, боюсь, прихожане слегка бы не оценили мой облик. Все-таки у них были традиционные представления о том, как должен выглядеть местный патер. И вот тут у меня была проблема, потому как, если бы я вышел в традиционной сутане, которая у меня ныне имелась, я бы выглядел очень нетрадиционно, и в своей одежде – тоже…
– А у вас запасной сутаны нет? – ворвался в мои мысли голос мальца.
– К сожалению, нет, – констатировал я.
– А может быть, вы возьмете одеяние преподобного Карфия? Мы вроде бы видели в шкафу, когда искали свитки, сутану. Она очень даже парадная. А то, что на пару размеров меньше, – так может, придется все-таки вам впору?
Конечно, было отрадно думать, что в тебя верят с такой силой… Но лично у меня были большие сомнения. Правда, чем некромант не шутит, пока маг жизни спит… Я решил испытать судьбу, достал сверток ткани и развернул тот.
Ну что сказать? Я, конечно, помнил, когда я читал заклинание упокоения, что мой предшественник был не столь широк, высок и еще много чего «-ок», как я, но не думал, что разница такая большая… Его сутана доходила мне ровно до колен. А по ширине… что ж, если я похудею за эту ночь вдвое, то, возможно, и влезу. Понял это и малец.
– Преподобный, а ваша сутана не такая уж и рваная… Ее только чуть-чуть подштопать надо, – осторожно заметил служка и предложил: – Давайте я заберу ее, и вечером моя мама зашьет все дырки. Она отличная портниха! – заверил он меня.
Я же критически глянул на свое одеяние. Конечно, мне не раз доводилось работать иглой и заделывать прорехи. Правда, те были чаще не на ткани, а на мне самом… Выходило добротно, и заживало все хорошо. Хотя было при этом не очень красиво. Уж точно не гладью и крестиком. Так что решил: женские руки с тканью справятся лучше…
– Хорошо, – ответил я, прикидывая, надо бы дать матери парнишки плату за работу. Не деньгами, так хоть чем-нибудь… Вроде у меня в сумке фибула была. Хоть и латунная, но сделанная мастерски. И полы плаща хорошо держала.
Так что вместе с порванной одеждой я отдал ее мальцу со словами:
– Это матери за работу.
– А давайте я еще и сутану преподобного Карфия возьму. Ну, на всякий случай… Вдруг матушке удастся ее расставить хотя бы в плечах, – неуверенно предложил парнишка.
Мне по-щегольски модного (лет сто так назад) облачения было не жаль. Никогда не любил желтый цвет. А этот еще и был с претензией на золото. Выцветшее такое золото, пыльное…
Парнишка, забрав обе сутаны, ушел. Я же сел за стол и впервые в своей жизни стал писать шпаргалку. В приюте это делать было не надо, поскольку директора не сильно-то и заботило образование детей. А когда уже был подмастерьем некроманта, о шпаргалках речи и не шло: либо ты знаешь заклинание наизусть, либо лежишь в могиле, повторяешь невыученное, но уже на том свете. Эта метода преподавания мессира была проста, но очень действенна: зубрил я все так, что даже буду подыхать – вспомню и плетения, и слова призыва.
А вот сегодня пришлось строчить подсказку. Писал я не сильно мелко и не очень аккуратно – все же с каллиграфией у меня отношения были как с инквизицией: мы о существовании друг друга знали, но старались не встречаться по моей инициативе. Так что как умел, но подобие конспекта со свитка все же набросал. Закончил за полночь и лег спать, когда на небе уже вызвездило.
На этот раз в бок из матраса мне уже ничего не упиралось.
Утро разбудило меня лучами солнца. Те проникали сквозь слюдяное, расстеклованное на мелкие грязные ромбы окошко. В лучах, что падали на деревянный, не шибко чисто выскобленный пол, танцевали пылинки. Было утро. Я потянулся на постели и встал. Доел остатки пирога и начал собираться. Поскольку из вещей у меня были лишь сапоги, штаны да рубашка, управился я быстро. А потом отправился в храм.
Там, в ризнице, меня уже ждал служка, довольный парнишка сиял как новенький медный грош.
– У мамы все получилось, – радостно сообщил он и развернул сверток, который держал в руках.
Ткань размоталась, ударила об пол, и я увидел свою сутану. Или не совсем мою… Надо сказать, что мое прежнее одеяние было неприметного, почти черного цвета, практичного и удобного в дороге, а главное, не привлекавшего внимания.
Сутана же отца Карфия была цвета куриного желтка. Пижонистая, насколько может быть пижоном почти столетний старик.
– Мать моя упырица! – вырвалось невольно, когда я увидел оригинальное портновское решение.
А все потому, что нынешняя сутана больше всего напоминала шубу шмеля. Здоровенного такого, отъевшегося и матерого… Видимо, швея там, где не смогла заштопать дыры, просто поставила латки… И чтобы те были хоть как-то симметричны, пустила желтую ткань полосами…
А еще, видимо посчитав, что дуоколор будет смотреться не так эффектно, как два оттенка и вышивка, мать служки украсила сутану еще затейливым узором: колосками и цветочками. На черном фоне они были желтыми, а на желтом – черными. Вот такой шмель, больной ветрянкой.