Вика Лукьянова – Омоется латунью вдовье сердце (страница 1)
Вика Лукьянова
Омоется латунью вдовье сердце
Глава 1
Ольга Павловна потерла глаза, наслаждаясь танцем ресничек под кончиками пальцев. Но это не помогло: она подняла взгляд — и перед ней всё ещё висело ненавистное полотно. Ольга часто задавалась вопросом, обуреваемая ненавистью и отвращением: «Зачем?» Зачем она всегда подходит к этой картине? Зачем смотреть на то, что кажется тебе настолько мерзким и постыдным, что аж волоски на руках привстают от разливающейся под кожей злости?
Из бальной залы доносились звуки струнного квартета, топот десятков каблуков, скрип половиц, приглушённые расстоянием до второго этажа крики разгорячённого танцами светского общества. Ольга крепче сжала ножку фужера — инкрустация драконьей чешуйкой больно впилась в кожу. Она отвела взгляд от манившей весельем двери и в очередной раз уставилась на картину. Суриков. Небольшое полотно, написанное по личному заказу Фёдора Ивановича Паскевича и висевшее теперь в анфиладе дома на Английской набережной. В полутьме свечей и с видом на бурлящую холодом Неву оно казалось ещё более неуместным.
Ольга Павловна помнила, какой фурор в светском обществе произвело «Утро стрелецкой казни». Благоговейный ужас, который испытали все стоявшие на премьере полотна, до сих пор всплывал в воспоминаниях, чуть сбивая дыхание. Ещё она помнила все эти шедшие следом сплетни и слухи о немедленном выкупе Третьяковым шедевра за баснословную сумму — восемь тысяч рублей. Поистине достойная картина. Она любила Сурикова. Так же, как и многие дамы в светском обществе любят талантливых живописцев. Не слишком уж сильно. Совсем не так, как она любила драконов. Может, поэтому это маленькое, убогое полотно точно убивало в ней всё живое.
Серое небо в тёмной копоти, залитое пламенем; блестящие от дождя цветастые купола собора; стрельцы, бок о бок с драконоборческими дружинами, целят из луков в чёрного ящера. В некрасивого, не прекрасного, не такого, каких она видела на всех кольцах, серьгах и ожерельях, фресках и аккуратных открытках ко Дню Пламени, не такого, каких рисуют гравюристы на гербах и императорских штампах. Здесь это было настоящее чудовище, спорящее размерами с самим Покровским собором и вторящее ужасом в лицах разбегающейся толпы и даже некоторых из драконоборцев, держащих луки трясущимися руками (здесь Ольга Павловна вполне признавала талант Сурикова — атмосфера страха вышла очень даже натуральной). «Налёт Змия на Москву» в детстве ей казался одной из глупых страшилок, которыми пугала её няня. «Не бывает таких драконов, чтобы купол собора обвалить», — перечила она ей каждый раз, когда та читала ей на ночь.
Ольга Павловна ещё раз потерла глаза и сделала ещё один глоток. Она посмотрела на «него» — она всегда смотрела на «него» напоследок. Седовласый старец, спокойно сидящий прямо на земле в самом центре композиции и смотрящий на зрителя, прижимая шапку к груди. Спиной к дракону. Он точно окаменел, застыл в разбегающейся толпе — без страха, без отчаяния. Обречённость на спокойном лице, на том самом лице, которое Ольга Павловна видела практически каждое утро.
Отчего-то этот старец был похож на её мужа. Она даже спрашивала как-то раз и у него самого, и у Фёдора Ивановича, бывшего ему близким другом, отчего же такое сходство. Может, Фёдор Иванович при заказе полотна продемонстрировал художнику его портрет? Но муж сходства не признавал, как и Фёдор Иванович не признавал сей злой шутки в виде изображения самого светлого ума эпохи, сидящим в крестьянских одеждах да ещё и спиной к дракону.
— Не могло такого быть, чтобы при виде дракона Платон Вересов и головы не повернул, — хмыкнула Ольга.
Она всегда говорила это перед тем, как уйти от ненавистного полотна, и этот раз не стал исключением. Ольга не любила исключений.
Она вышла из анфилады и направилась к мраморной лестнице, устланной красным бархатом. На ступеньках шептались юные, знатные и, может, оттого самые несчастные из влюблённых. Двое. Кадет и какая-то младшая генеральская дочка. Он объяснял ей вкрадчивым шёпотом, почему «сие не исполнимо», а она отшатнулась от него, выдернув руку, при виде Ольги Павловны и обильно раскраснелась. Ольга лишь задрала свой острый подбородок ещё выше и, даже не скосив взгляд, прошествовала мимо влюблённых самой изящной из светских походок.
В бальной зале дома на Английской набережной вовсю кружились в полонезе, восклицали, пили и играли в карты. Ольга оглядела пространство в поисках держателя бала. Фёдор Иванович был уже в тех годах, в которых собирать молодых под своей крышей считается в некоторой степени меценатством, и как человек истинно знатный и до нескромности богатый обладал множеством прихлебателей, по милости своей называя их всех племянниками, хотя Ольга знала достоверно, что родных племянников у него нет. Старик восседал в пышно отделанном бархатом кресле в углу у высокого окна.
Супруга его выехала в Могилёвское их имение в этом году раньше обычного, в самом начале апреля. Ольга призадумалась. Фёдор Иванович, конечно, не слыл отшельником и, несмотря на преклонный возраст, регулярно собирал балы и светские обеды. Но обыкновенно они проходили по осени и к рождественским гуляньям. Она прищурилась на старика, и он, вдруг заметив её взгляд, коротко кивнул, отплатив какой-то мелкой, запуганной улыбкой.
Ольга поставила фужер на поднос пробегавшего мимо лакея и прошлась по залу. Взгляды и ужимки казались ей сегодня отчего-то совершенно отвратительными. Но сильнее всего удивляли те, кто обходился без этого вовсе. Отводили. Почему?
Она смотрела на светлейшего князя, кружась и вышагивая по комнате, старательно попадая в область его обзора. Но и он отводил. Ускользал.
«Осанка. Осанка превыше всего», — говаривала матушка с её раннего детства. — «Захочешь обратить внимание мужей — распрями плечи и встань точёной статуей. А чтоб сердце их надеждами к тебе прониклось, сооруди на лице святую простоту, покорность, и даже глупость подойдёт, но глупость тихую, без наглости…»
Уроки матушки Ольга Павловна запомнила все. Вот только с «покорностью и глупостью» у неё никогда не получалось. Но плечи она выпрямила, натянулась, как струна, и в этот момент вспомнила, как любил говаривать отец: «Никогда не позволяйте врагу выбирать место битвы». Вот уроки отца всегда служили ей добрую службу.
Ольга обошла стороной танцующих и встала под портретом Екатерины Великой, развернувшись так, чтоб светлейшему князю был точно виден её аккуратный профиль. Она раскрыла веер — образчик современного тагма-искусства. Инкрустации драконьих костных элементов, загашённых латунным опариванием и собранных руками мастеров Ломоносовского завода в истинном порядке пламени, придавали вееру свойства, в простонародье звавшиеся «колдовскими». А ещё — цену. О да, цена была высока. Настолько непомерно высока, что до того, как Ольга Павловна раскрыла веер, взгляды всех дам сверкнули мельком где-то на его латунной рукоятке.
Она раскрыла его щелчком, распуская вокруг себя ореол перламутрового свечения. Оно обвивало, украшало, искажая пространство для глаз смотрящих — тонкая магия (хотя муж регулярно ругал её за использование таких словечек). «Наука! Наука пламени и жара, физика! Любое явление, даже столь загадочное, может быть объяснено силами разума пытливых умов», — восклицал он обычно за ужином, когда Ольга рассказывала ему о новомодных дамских «волшебных» вещичках. Ей было всё равно. Она обожала этот перламутровый мираж — побочное «излучение», появлявшееся после латунного окуривания драконьей чешуи и портящее военным прицельные свойства дальнострельных орудий. Для избавления от этой побочной особенности тагма-механизмов талантливые инженеры корпели многие десятилетия. Но ещё более талантливые купцы, узрев в нём истинную ценность, начали использовать его для всего «дамского» и, по мнению Ольги, нисколько не прогадали.
Ольга повернулась и, поймав на себе взгляд Ксении Александровны, мило и скромно улыбнувшись, склонилась в лёгком книксене перед великой княгиней. Изображать святую простоту перед властными женщинами у неё выходило как-то само собой. Она сделала шаг, другой в сторону императорской сестрицы, как откуда-то вынырнул Александр Михайлович.Она нежно колыхала веер, заматывая себя всё глубже в этот сверкающий мираж. Главное — не взглянуть на себя в зеркало, ведь можно сгореть от самолюбования и впасть в обморок. Но затея с веером себя окупила полностью.
— Светлейший князь, — нежно выговорила Ольга Павловна.
«Чертовка», — прошептал он одними лишь губами. Она очень помнила это словечко, слетавшее с его губ зимними вечерами на скромно меблированной наёмной квартире.
— Позволите украсть у вас танец? — осведомился он басовитым голосом и, мельком глянув на жену, схватил её за руку и вытянул на паркет.
Заиграли вальс — медленный и томный, но множество пар вмиг присоединилось к кружащимся по залу в молчании Ольге и Сандро. «Ах, не посмейте так на людях меня назвать!» — наигранно злился он как-то вечером на скромно меблированной квартире, а Ольга лишь хохотала, раскусывая виноградинку и прикрываясь гобеленом с красными драконами. Сейчас же она подняла брови, прилипнув взглядом к едва заметной родинке на его скуле; он отвернулся, ведя в танце.