Вика Лукьянова – Омоется латунью вдовье сердце (страница 3)

— Рука у вас тяжёлая, Ольга Павловна. Пройдёмте присядем в гостиной, с ней уже закончили, а мадам Лугина вам чаю подаст. — Он развернулся и подал руку Марфе, разом подняв её с пуфика. — Вам бы нервы свои поберечь, Ольга Павловна. Со всеми-то вашими бедами.

— С какими моими бедами? — опешила вдруг Ольга.

Ноги подкосились от выражения, мелькнувшего на лице Огнинского. Она точно знала этот взгляд, она точно знала, как складываются брови скорбным домиком на лице, когда говорят… о мёртвых.

— Так понятно, с какими. Платон Илларионович давеча погиб, — спокойно выговорил он, ничем не пытаясь смягчить или подсластить известие. — Неужто не известили вас? Отчего же тогда с бала раньше воротились? — прищурился он с подозрением.

— Сами пейте ваш чай, — спокойно выговорила Ольга. — Марфе передадите, пусть запрёт дом после того, как закончите.

Ольга сбежала с крыльца, а Огнинский даже не попытался окрикнуть её или остановить. «Хорошо», — думала она. — «Значит, до меня им дела нет. Нужны лишь документы».

Она бежала, задыхаясь, по вечернему Невскому, налетая на прохожих, путаясь в атласных юбках, не позволяя себе сбавить темп. Точно каждый следующий шаг, пусть и через боль в боку и пламя в лёгких, мог унести её от беды, непоправимой, уже случившейся. Но ничего не могло, а она не могла не бежать. Ольга остановилась у дома на Малой Морской. Наёмные апартаменты. Да вот только не те, в которых ей бы хотелось сейчас оказаться.

Четыре обширные комнаты, обставленные в минималистичной римской манере. Любитель античности и порядка восседал на скромном дубовом кресле, скорее напоминавшем венский стул с ручками. Из удобств — лишь тонкая бархатная подушка. Он был уже в вечернем халате и несуразных узконосых тапочках. Грелся в пламени камина или, может, жаждал больше света, не успев прочитать всех новостей и документов. Либо, по своему обыкновению, читал важные письма лишь у открытого огня. Ольга замялась в дверях. И встала молча. Она знала, что он знает — это пришла она. Это была игра. Всегда была игра. «Не всякая битва требует выстрела. Некоторые выигрываются молчанием». И он, конечно, уже знал, зачем она пожаловала.

Сложив документ, который дочитал, и решив не придавать его огню, он встал со своего скромного деревянного трона и подошёл к Ольге, так и стоявшей молча в проходе.

— Я уже обо всём распорядился. Сегодня заночуете у матушки, там все извещены. Завтра поутру отпоют в лавре, сановникам за всё уплачено. Казна покроет половину расходов, склеп семейный готовят… что-то ещё наверняка запамятовал. Ах да, я отправил к Паскевичу сообщение, сбором друзей и траурного обеда займётся он. Вопросы?

— Как? Что же с ним приключилось? Отец… — у Ольги подкосились от усталости и нервов ноги и закончился лимит терпения. Она не стала ждать приглашения и, пройдя мимо отца, уселась в кресло у камина, уставившись в пламя.

— А приключились, Оленька, годы, — выдохнул он и, налив из графина воды, протянул стакан дочери.

— Его годы с ним давно, но как же так? Ведь всё в порядке было ещё буквально… — Ольга попыталась запить водой накатившие от обиды и злости слёзы.

— Он выписал к себе врача в начале недели. Врач утверждает, что осложнилась перенесённая на ногах простуда. Сгорел буквально за вечер.

— Не было никакой простуды! — яростно уставилась она на отца.

— Почём нам знать, может, и не было.

— Но мы узнаем. — Ольга со стуком поставила стакан на ручку деревянного кресла.

— Тебе, моя дорогая, сейчас не об этом должно волноваться. Оставь дела, которые тебя не касаются, и займись лучше насущными проблемами.

— Отчего вы решили, отец, что смерть мужа меня не касается?! И что может быть более насущным?! — Ольга посмотрела на него, сердито сведя брови. Она знала, как он ненавидит и этот взгляд, и этот её тон. Но сейчас ей было всё равно. А он смолчал.

— К обстоятельствам кончины Платона Илларионовича, конечно, проявят должное внимание на самом высшем уровне, тут не тревожься. Если и есть что-то скрытное, что должно выясниться, всё узнается.

— Они прислали драконоборцев! Отец! В дом к самому Вересову! Сразу как почил — да это просто оскорбление!

— Они прислали тех, кто разберётся. Быстро, без проволочек и шума.

— Это Огнинский-то разберётся?! Да он мужлан и дезертир! И… — Ольга вдруг закрыла рот рукой, вспомнив о пощёчине.

— И вполне достойный офицер. Я лично подписал согласие о его назначении. Чего запнулась? Договаривай, — рассердился отец.

— И я его ударила, — пробубнила Ольга.

Комнату вдруг озарил смех. Ольга Павловна выронила бы стакан с водой, если бы тот не стоял на ручке кресла: так редко в своей жизни она слышала, как отец смеялся — басовитым, заливистым хохотом. Он смахнул с глаза проступившую слезинку и положил руку ей на плечо.

— И как отреагировал мужлан и дезертир? — спросил он, продолжая веселиться.

— Сказал, что рука тяжёлая, — смутилась Ольга, точно ей снова пятнадцать, а отец снова отчитывает её за то, что выставила брата на охоте полным дураком.

— Иначе и быть не могло. Ступай к матери. День завтра хлопотный будет. Лучше отдохни.

Ольга встала и молча направилась к двери. Она задержалась на мгновение. Отец имел привычку говорить всё самое важное и самое ужасное напоследок. Сердце замирало от одного его «Ах да…»

— Ах да, Оленька, — как всегда невзначай шепнул он, когда она уже скрипнула половицей на пороге, — как похоронишь, из города лучше уехать на какое-то время. Наверняка в Гатчине дела в порядок надо привести. Как тамошнее ваше имение поживает?

— Не бывала там после пожара на ферме.

— Ну что ж, вот и съезди, проверь, новости сообщи. Спокойной ночи, родная, — кивнул он без малейшей теплоты в голосе, и Ольга выскочила за дверь.

Она проснулась перед рассветом. В квартирах, которые нанимала матушка, ей всегда плохо спалось. Подойдя к окну, Ольга оглядела ранний утренний Петербург. Мещане с их делами уже появлялись на улицах: торговцы, несколько красных мундиров, кареты и извозчики — город просыпался, несмотря на туман и изморось. Светало в апреле рано, а вот солнце выглянуть никак не решалось: небо заволокли серые низкие облака.

Отойдя от окна, Ольга вытащила из потайного кармана крошечную латунную шкатулку-футляр. Она медленно ходила кругами по комнате, точно совершая променад в ухоженных летних садах: именно такой походкой она бы шла по Екатерининскому или Версалю под руку с монаршей особой. Мысли путались. «Нужно немного ясности», — сжала она до боли в ладони латунный коробочек. В квартире было тихо, все ещё спали. Она клялась Платону Иларионовичу, что больше не притронется к пламенным каплям. «И то верно. Клялась. А он клялся, что не оставит меня, не сейчас… да как же он посмел?! Что же мне теперь одной?!» — она достала пузырёк и стеклянной пипеткой капнула по маленькой капельке в угол каждого глаза. Спрятала шкатулку обратно в карман и устремилась в коридор.

В гостиных комнатах висело зеркало. Не такое большое, как в особняке Вересовых на Фонтанке, но сейчас сойдёт и это. Зеркало было с рабочим «двойником»: достигалось подобное свойство с помощью инкрустации по четырём углам стекла драконьей чешуи, собранной как можно вскоре после забоя с одного и того же глаза. Сделанная правильно «пара» позволяла связывать пространство посредством взаимного отражения, что являло собой коммуникацию быстрее и увереннее, чем письменную, но далеко не всегда удобнее. Зеркала иногда «шалили» и могли неправильно отразить реальность: показать постыдные жесты, которых на самом деле не было, или исказить буквы в демонстрируемом сообщении, всячески подменяя его смысл. Звуки и речь двойники не отражали.

Этот двойник в наёмных петербургских квартирах матушки был связан с зеркалом, висящим в гостиной родового поместья Крамских. Ольга помнила, как она бегала в детстве мимо того зеркала в ожидании, что вдруг увидит бабушку. Но это были старинные и не самые дорогие из двойников. И работали они уже плохо ещё тогда, когда Ольге было семь.

Сейчас же не было и надежды, что кто-то из поместья вдруг увидит отражение Ольги с воспалёнными глазами. И именно этого ей и было нужно. Темнота зеркальной глади шевелилась и менялась. «Лучше бы, конечно, подошло зеркало с утраченным двойником, но сейчас сойдёт и это». Пламенные капли уже начали «зажигать» взгляд, наполняя реальность перламутровой дымкой. Блёстки и восторг — вот что виделось в зеркалах воспалёнными глазами. Лучшие миры, наполненные блистательными одеждами, идеальными пропорциями и каким-то романтическим счастьем. Красота, безмятежность, покой — так могли бы выглядеть лучшие минуты, годы лучшей жизни.

Это стало наваждением целых поколений. Учёные мужи осуждали всех, глазеющих часами в зеркала, растрачивающих реальную жизнь на своё «идеальное» отражение, утопающих в перламутровом блеске. Детям с малых лет рассказывали страшилки про жемчужное безумие, но и это никого не останавливало, ведь, попробовав единожды, уже невозможно остановиться. Всем, конечно, доподлинно было известно, что это всего-то иллюзия, но знание редко приносит кому-то счастье.

Зеркальные двойники уничтожались сотнями, несмотря на баснословную стоимость, несмотря на все полезные свойства человеческого сообщения между двух сколь угодно удалённых помещений. Бились вдребезги вторые половинки. Ведь чтобы добиться лучшего отражения своих желаний — должен остаться единственный из двойников. Пламенные капли скупались, несмотря на строжайшие императорские запреты. Людям нравились ожившие мечты. Нравилось становиться своей самой главной любовью — хоть и просто в зеркале. И никто ничего не мог с этим поделать. Вот и Ольга не могла, хотя муж её очень даже пытался.