Вик Раймс – На побережье небесного океана (страница 4)

Хлоп! Раздалось резкое в воздухе, и пара исчезла, оставив голое, но довольное Древо Познания в молчании и спокойном созерцании дзен того самого сада.

Неизбежное

Ангел ночи играет на трубе,

Звезды пьет до утра не спеша.

- Ангел ночи, что нужно тебе?


- Твоя душа, твоя душа.

Ангел пустыни идет за мной,

Следы оставляя песочные.

А впереди лишь тьма и покой,

Свет звездный потушен досрочно.

Ангел огня сжигает в костре

Светлые дни и мечтанья,

Черной печали, его сестре,

Преданы воспоминания.

Воспоминания

Съехав по спинке стула, я выпрямила ноги и скрестила лодыжки. Было скучно. На левой руке еще на трех ногтях остались небольшие пятна лака, которые я и принялась с упоением обдирать.

Временами из коридора слышались шаги медсестры, но нас никто не беспокоил. На этом этаже вообще людей было немного, так что время тут, казалось, не просто ползло со скоростью черепахи, оно как будто сосед в поезде то засыпало под размеренный стук колес, то сонно продирало глаза, только чтобы проверить станцию за окном и снова их закрыть.

Хорошо, что она наконец задремала. Морщинка между бровей стала чуть менее заметной, но ввалившиеся темные круги под глазами, как были, так и остались. Почки, как и ожидалось, не выдерживали нагрузки. Я уж и не знаю перечня всего того, что ей давали. Сначала пыталась вникать и читать, а потом махнула на это рукой. Длинные похожие друг на друга названия и концентрации звучали в унисон заезженным фразам врачей «мы делаем все, что можем». Она знала, что это «все, что можем» ей не нужно, и что единственное оправдание пребывания в этом месте заключалось в том, чтобы удерживать подальше от сознания боль, которая все равно как злобная собака временами прорывалась и давала о себе знать, а временами просто пугала лаем.

Она не хотела, чтобы я была рядом, но была рада моему своенравию и упрямству. Это у меня от нее. Слишком гордая, чтобы просить, чтобы признать свою слабость, чтобы вытащить ее напоказ будто сломанную куклу в надежде, что кто-то из окружения вызовется починить. Нет, в ее истории таких моментов не должно было быть. И дело не в том, что она ненавидела слабость. Она просто любила силу, любила людей с жаждой жизни, спешащих втиснуть в нелепо короткие сутки все оглушительные краски эмоций, спешащих любить, ненавидеть, громко кричать о том и другом, смеяться, работать по полной, бежать, опаздывая на встречи, но при этом успевать нюхать розы в парке.

Она всегда любила повторять один и тот же вопрос о том, кто мы есть, если не набор наших воспоминаний. Поэтому и не хотела ни создавать, ни участвовать в таких, где она была бы на диване в грязном халате с дыркой в кармане и с пучком засаленных волос на макушке. У неё не было одежды, пропахшей запахом кухни, не было носков с кошачьими ушками, джинсовых брюк с протертыми коленками или прорехами в области паха. В морозилке у нее не хранился на чёрный день фунт любимого мороженого - только ледяной, перехватывающий дыхание воздух, похожий на взгляд, которым она и встретила бы тот самый чёрный день.

Моя мать слишком любила жизнь, чтобы тратить ее на черно-белые кадры. Актрисой она не была, но почему-то все сравнивала с киноиндустрией.

На самом же деле она была технарем, и очень даже неплохим. Ее работодателями высоко оценивался, как это сейчас говорится, ее вклад в развитие проектов. И как не ценить, если семьи, кроме меня, у неё никогда не было, и все время она торчала на работе. А если и не торчала, то все равно продолжала работать, прокручивая в голове килобайты кода, дописывая и переписывая, изощряясь в пунктуации, оптимизируя ходы, пока пела в ванной, играла в компьютерные игры, пекла брауни со вкусом лесного ореха. И все ее труды окупались с лихвой, особенно щедро партнерами тех, кто платил за ее игрушки.

Она не любила показывать свои слезы, тревоги и страхи людям и вечно вела себя так, будто ей ничего из этого репертуара не знакомо. Но она умела выпускать пар под аккорды любимых рок групп, когда на работе ближе к полуночи не оставалось уже никого или дома на выходных.

Она очень любила жизнь, просто понятие о любви у нее было специфичным. Мало кто из ее окружения нашелся бы, кто мог бы с ней его разделить, поэтому она делила его со мной. Она любила изысканно написанный код, идеально убранный стол с единственной розой на совершенно коротком стебле в чаше для свеч. Каким-то чудом розы на ее столе не вяли как минимум недели две. Она любила грозу и раскаты грома погромче, запах сандалового дерева и горячий шоколад с миндалем. Она любила свои длиннющие мягкие волосы, выкрашенные в розовый и коллекцию шелковых шарфиков. Или на шее, или на голове, но один из них всегда был повязан, и без этого она не выходила из дома. Худая и маленькая, она вечно ходила в черном и обтягивающем, отчего выглядела еще меньше и младше. Но ее это не смущало. Она всегда стучала каблуками, быстро-быстро перебирая ногами и не умея ходить медленно. А сотрудники всегда знали по звуку ее шагов, когда у нее слишком «горячее» настроение и лучше спрятаться.

Однозначно она не была экстравертом, и поверхностные беседы ни вести, ни даже поддерживать не умела. На вопросы о погоде, телешоу или популярных сериалах могла запросто поднять брови и окатить собеседника ледяным «не тратьте мое время впустую» взглядом, будь он хоть начальником проекта, хоть замом директора. И ей это прощалось, ведь ее любовь к работе приносила компании дополнительные нули к прибыли. А ей было все равно, пока у нее был доступ к любимым игрушкам и свобода экспериментировать с ними от души.

Когда появилась я, она принялась работать с еще большем упоением и рвением, проводя в лаборатории почти все время. Она забывала есть, заменяя завтраки и обеды кофе, шоколадом и громкой музыкой. Ее руки стали еще тоньше, а шаги еще быстрее и громче. И кто знает, как долго это все могло продолжаться, если бы не вовремя вынырнувший из-за угла автомобиль…

- Эйми? – прервала она ход моих мыслей. - Ты так и не выходила погулять?

- Там холодно, - буркнула я и пересела к ней на кровать. Я взяла ее ладонь в свою руку, и она сжала пальцы.

Она знала, что умирает. Я тоже знала. Весь медицинский персонал, снабжающий ее литрами обезболивающего и прочей химической дрянью тоже об этом знал. Но смерть в разговорах между нами не была табу. Как моя мать не была обычной во многих вещах, так и в этом нормальной она не была. Страх перед смертью, как однажды решила она, жил в ее теле, в животной машине, работающей на реле из гормонов и инстинктов. Разум же ее смотрел на смерть с любопытством ребенка, нашедшего два подходящих достаточно длинных гвоздя, чтобы воткнуть их в розетку. Ведь невозможность откуда-то вернуться ровным счетом не говорила о том, какого рода опыт можно было получить там, за чертой. Так смысл дрожать и бояться?

Единственное, что омрачало ее, - это то, что приходилось оставить меня. Необходимости говорить об этом вслух не было. Это было и так понятно. Но я не обижалась и изо всех сил старалась делать вид, что не грущу. Она и так отдала мне все, что у нее было. Даже свою память.

- Собаку заведешь? – спросила она.

- Ага, - ответила я без особого энтузиазма, - терьера. Назову Тоби.

Дурацкий разговор. И я, и она знали все вопросы наперед и ответы на них тоже само собой. Но все равно мы обе продолжали играть, потому что молчание казалось второсортным пианистом, играющим в древнем кинотеатре, когда кино еще было черно-белым. А какой-никакой разговор, пусть и короткими как редкие дождевые капли фразами, вносил нотки жизни в отгорающий после жаркого дня душный вечер.

- Завидую тебе, - попыталась улыбнуться она.

- Интересно с чего? Ты первая прятала бы от него колготки и истерила бы по поводу шерсти на одежде.

И это была чистая правда. Но она все равно всегда хотела собаку. И обязательно терьера, и обязательно с именем Тоби. Уж мне-то не знать, ведь все ее мечты год назад стали моими.

Я унаследовала от нее все, что могла – цвет ее глаз и твердый огонь, который не угасал в них никогда, а когда она сердилась, так еще и становился заметнее, ее фигуру и походку, ее волосы и даже их неестественный цвет, ее манеру одеваться и говорить, ее вспыльчивый импульсивный характер и любовь к жизни, в том числе и к собакам. Единственное, что мне унаследовать не удалось, - это хрупкость ее тела и краткосрочность ее жизни. Но делало ли это нас разными?

- И прятала бы, и истерила, но это стоило бы того, чтобы видеть озирающегося Дэрила, когда он приходил бы в лабораторию, - сказала она. Ей, казалось, хотелось захихикать, но ничего не вышло.

Дэрил был ее начальником, точнее даже не так – он был директором компании, в которой она работала и лично курировал ее проект. Он пытался делать вид, что принимает решения и управляет деятельностью ее группы, она пыталась делать вид, что не мешает ему и следует указаниям, но на самом деле вытворяла, что хотела, а он просто мирился и подписывал бумаги. При этом, все были в выигрыше, так как придраться было не к чему.

- Эйми? – позвала она внезапно изменившимся голосом. Он стал как будто спокойнее, серьезнее и тише, как если бы кто-то вдруг выключил свет, а ее рука не держала мою, и ей захотелось бы проверить, что я по-прежнему рядом.