Вета Лиор – Сердце дракона (страница 4)

– Ой, ну что это за жужало такое! Оно повсюду! – визгливо воскликнула Света, отчаянно маша руками перед лицом, словно отбивалась от роя пчел, а не от пары комаров. – Я вся искусана! У меня аллергия!

– У меня тоже! – тут же подхватила Алина, с отвращением разглядывая свою идеально загорелую, а теперь покрытую розовыми пятнами голень. – И чесаться уже начинает! Где-нибудь поблизости есть речка? Мне надо смыть эту гадость.

Гид, Павел, обернулся, его спокойное лицо выражало легкое утомление.

– До ближайшего ручья еще минут сорок хода. И он ледяной. Лучше просто не чесать и использовать репеллент. У кого-то есть?

Катя, добрая душа, тут же полезла в свой рюкзак. Но Света только брезгливо сморщила нос:

– Фу, от вашей химии потом волосы вонять будут. Я натуральными маслами пользуюсь.

– Ну и как, помогают? – не удержалась я, кивнув на свежую, аленькую точку у нее на ключице.

Света лишь обиженно фыркнула и отвернулась.

Но главной проблемой стала усталость. Девушки явно не рассчитывали на такие расстояния. Их легкие балетки, идеальные для фотосессии на фоне леса, оказались совершенно бесполезны на каменистой тропе. Каблуки (да, на крохотных балетках тоже были каблуки!) скользили, мелкие камушки забивались внутрь.

– Я больше не могу, – заныла Алина, опускаясь на первый попавшийся валун, не обращая внимания на влажный мох. – У меня ноги отваливаются. Мы вообще скоро придем? Вы нам еще утром говорили, что «совсем недолго»!

Павел вздохнул, сверяясь с картой на GPS-часах.

– До места стоянки осталось чуть больше километра. По прямой. Но тропа идет в горку. Если сейчас сядем надолго, мышцы закостенеют, и идти будет еще тяжелее.

– А не могли вы маршрут попроще выбрать? – вступила Света, снимая одну туфельку и с драматизмом разглядывая натертый мизинец. – Я думала, мы просто погуляем по красивому лесу, а не в скалолазание играть! Посмотрите, у меня уже мозоль!

Они стали серьезной помехой для всей группы. Наш ровный, медитативный ритм распался на череду бесконечных остановок: то «перевести дух», то «камешек вытряхнуть», то просто поныть, глядя на уходящую вверх тропу. Их рюкзаки, набитые, как выяснилось, не термосами и едой, а дополнительной косметикой, одеждой и power-банками для селфи, теперь нес Андрей и еще один парень, Костя, чье рыцарское начало перевесило здравый смысл. Лица у «носильщиков» стали заметно менее восторженными.

Самое нелепое произошло, когда мы пересекали мелкий, но довольно бурный ручей по скользким, шатким камням. Света, требуя помощи, уцепилась за руку Андрея, который и так балансировал с двумя рюкзаками. В итоге он поскользнулся, одним сапогом грохнулся в ледяную воду, а Света, вскрикнув, уронила в тот же ручей свою сумочку. Поднялся короткий, но оглушительный скандал с взаимными обвинениями, пока Катя, хихикая, не выловила палкой мокрый, но драгоценный клатч.

После этого инцидента в группе воцарилось тяжелое, раздраженное молчание. Веселый треп Кати стих. Даже Павел перестал рассказывать легенды. Мы просто шли, и каждый звук – их тяжелое, прерывистое дыхание, всхлипы, шуршание целлофана от шоколадки, которую они ели, не поделившись ни с кем, – резал уши, нарушая священную тишину гор.

Я шла, глядя под ноги, и ловила себя на жесткой, нехарактерной мысли: «Зачем они вообще сюда приехали?» Это была не злость, а скорее горькое недоумение. Они не видели, как играет свет в кронах буков, не слышали переливчатой трели какой-то невидимой птицы. Они пришли не к горам, а на готовую декорацию для своих историй в соцсетях, и теперь искренне страдали, потому что декорация оказалась живой, требовательной и абсолютно равнодушной к их мейкапу и новым шортам. Их капризы были жалобой на эту реальность, которая отказалась под них подстраиваться. А горы, как и лес вокруг, молчали и ждали, когда же наконец эти странные, хрупкие существа пройдут свою дистанцию и оставят их в покое.

Наконец мы добрались до места ночевки. И гид не обманул – вид был потрясающий. Мы стояли на высокой поляне, и весь мир лежал у наших ног как на ладони. Внизу, в сумеречной дымке, мерцал огнями далекий город, склоны были укутаны бархатной зеленью, а небо, еще хранящее следы заката, зажигало первые, самые яркие звезды. Атмосфера была волшебной, нереальной.

В центре поляны было оборудовано место для костра с лавочками. Мы жарили сосиски, делились впечатлениями, а гид снова рассказывал сказки. К полуночи все начали расходиться по палаткам. Я задержалась у потухающего костра одной из последних – мне было слишком хорошо, чтобы уходить.

И вот, подходя к своей палатке, я увидела нечто странное. По краю поляны, как будто солнечный зайчик, промелькнул огонек. Но сейчас же глубокая ночь. «Показалось», – решила я. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько шагов в ту сторону, за свою палатку, и оказалась на самом краю обрыва, под которым, в кромешной тьме, мерцали какие-то странные, бледно-голубоватые огоньки. Их было штук пять или шесть.

«Что за…?» – не успела я закончить мысль, как один из огоньков вдруг отделился от остальных и стремительно, по дуге, ринулся прямо на меня.

Инстинктивно я вскинула руки, чтобы отмахнуться от этого несуразного светящегося шара. И в этот момент, отступив на шаг назад, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Край обрыва, подточенный дождями, осыпался.

«Боже, какая глупая смерть», – успела пронестись в голове леденящая мысль. Я полетела вниз, в темноту, хватаясь за воздух. И тут тот самый огонек, будто настигнув меня, врезался прямо в грудь. Не было ни боли, ни удара – только ослепительная вспышка холодного света перед глазами и чувство невесомого, бесконечного падения.

А потом – только тишина и мрак.

Глава 3

Сознание возвращалось обманчиво мягко, без резких толчков и ярких вспышек. Оно подкрадывалось, как первый туман над водой – бесшумно, почти невесомо, растворяя границы между небытием и чувством.

Я не понимала, что чувствую. Это было состояние вне категорий, вне привычных координат тела. Ни тяжести, ни легкости. Просто… бытие. Словно все мое существо стало легче пуха и плыло в теплой, плотной среде, обернутое с головы до ног слоями стерильной, глушащей звук ваты. Эта «вата» была не физической, а ощущенческой – она поглощала все: воспоминания, тревоги, даже сам вопрос «где я?». Существовал лишь тихий, безмысленный покой. Полная, почти блаженная пустота. Не темнота – ибо не было зрения, – а некое нейтральное, серое сияние не-мысли.

Не было ни боли. Ни малейшего намека на дискомфорт. Ни острых уколов, ни ноющей тяжести – тело, если оно вообще было, казалось безупречно целым и бесконечно далеким, как другая планета. Не было и страха. Инстинктивная тревога, обычно первая спутница пробуждения в незнакомом месте, спала, убаюканная этим всепоглощающим покоем.

Это было похоже на то, как будто я навсегда осталась в той долгой секунде между сном и явью, в сладкой прострации, когда мир еще не требует отчета, а душа не спешит возвращаться в свои владения. Я была точкой. Тихой, немой точкой в абсолютной тишине собственного «я».

И этот покой был настолько глубок, так радикально отличался от всего, что я знала – от вечной внутренней динамики, от тяги к движению, от предвкушения дороги, – что в самой его безмятежности таилась странная, смутная угроза. Он был слишком совершенным, чтобы быть правдой. Как будто меня навсегда вынули из потока времени и оставили в идеальной, стерильной бухте забвения.

Но даже в самой бездне покоя, должно быть, тлела искра того, кем я была – Лары, сорвиголовы, девушки, которая всегда должна была куда-то идти. И эта искра, слабая и упрямая, медленно начала разгораться, пробиваясь сквозь вату небытия, готовясь к щелчку, который вернет и боль, и память, и весь неудобный, шумный, прекрасный мир.

Как щелчок, мысли прояснились, и воспоминания нахлынули лавиной. Ночь. Огонек. Обрыв. Падение. Ослепительная вспышка в груди. Я резко села, как на пружине. В голове зашумело, мир поплыл. Я обхватила ладонями виски, стиснув зубы. «Дыши, просто дыши». Через несколько глубоких вдохов гул отступил, и я смогла открыть глаза.

Медленно, преодолевая остаточную слабость век, я открыла глаза. И то, что предстало передо мной, не укладывалось ни в один из ожидаемых сценариев.

Я увидела не потолок походной палатки, не натянутый брезент, пропускающий утренний свет. И уж точно не стандартную больничную палату с белыми потолками, пластиковыми шторами и назойливым гудением аппаратуры.

Помещение, в котором я оказалась, было просторным и удивительно светлым. Потолок – не бетонная плита, а темное, благородное дерево, массивные балки которого сходились под острым углом, образуя что-то вроде свода. От них веяло прохладой и вековым спокойствием. Стены были сложены не из гипсокартона или панелей, а из добротного, грубоватого сруба. Бревна, темные от времени, но тщательно обработанные, хранили в себе рисунок годовых колец, как память о когда-то живом дереве. Межвенцовый утеплитель где-то проглядывал наружу – не современная пена, а что-то природное, похожее на мох или паклю.

А затем моё внимание привлекло окно. Это не был безликий пластиковый стеклопакет. Это была деревянная рама, собранная вручную, с ощутимой толщиной и лаконичной фурнитурой. Она была разделена на мелкие квадраты свинцовыми переплетами. И в каждом этом квадрате стояло стекло – настоящее, с едва уловимыми волнами и пузырьками, будто его выдували столетие назад. Через эти старинные стёкла лился неяркий, рассеянный дневной свет. Он был мягким, молочным, лишённым резких бликов, и ложился на пол широкими, косыми лучами, в которых танцевала мириады пылинок.