Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 81)
А теперь почему-то обиделась. Надулась. Ещё немного, и пустит слезу.
– Да мне все равно.
– Падре надо слушать. Он умный. Он знает, как все должно быть.
Ну да. По книжке. Старой, заковыристой, путанной и противоречивой. Впрочем, если выбирать оттуда нужные цитаты, получается вполне складная история. Не убий. Не прелюбодействуй. Не укради. Не…
Как должно быть, говоришь? Ну-ну. Мне вот помнится призыв из детства: почитай отца и мать своих. Только Библия обходит стороной некоторые моменты. Например, как можно чтить человека, торгующего своими детьми? Ведь он именно так и поступал. Отец.
О, формально и официально это, конечно, называлось иначе! Для красоты. Для собственного успокоения. Ради соблюдения приличий. Но имя – одно, суть – другое. А если к тому же ещё и мозги вскипят от осознания великой миссии ради будущего всего человечества…
Как сейчас понимаю, ему об этом напели. Доброжелатели или враги, неважно. Главное, попали в цель. Не знаю, умным он был человеком, мой отец, или недалеким, но поддался соблазну очень легко. Возомнил себя полубогом или что-то вроде. Уверовал в собственную исключительность и начал требовать того же ото всех окружающих. Первыми под раздачу попали, конечно, мы с мамой. Я в меньшей степени, как-никак, все же плоть от плоти. Элена-Луиза… М-да.
– Знает. Умный. И все его слушают. Куча народу же ходит, да? Значит, они тоже знают, как и почему должно поступать?
Лил чуть подумала, но согласно кивнула.
А ещё могут найти себе оправдания. Строф много, одна половина противоречит другой, так что вариантов уйма. Наверное, я бы тоже придумал, чем объяснить содеянное. Подвести базу из священных текстов. Только глупости все это.
Я делал то, что понимал правильным и нужным. И если в тот миг моей рукой водил Ты, Господи, то нам, чтобы понять друг друга, уж точно не нужны слова третьих лиц, записанные четвертыми.
– Ты все равно не хочешь.
Кажется, вздохнула. Огорченно.
– Это для тебя важно? Сходить на службу?
– Я всегда хожу.
Осеклась. Задумалась. Тряхнула волосами, словно избавляясь от назойливого насекомого, и добавила:
– Ходила.
На всех языках, даже на языке жестов, это означало одно-единственное: потенциальную готовность нарушить правила своей жизни ради…
Ну да, каприза другого человека.
Откуда в ней вдруг взялась податливость? Ведь во всем остальном упирается так, что не сдвинешь. Или это очередная уловка? Ловушка, расставленная на меня? Уступить сейчас, чтобы потом требовать соответствующей компенсации?
Правильно говорят, что дурной пример заразителен. И не нужно гадать, где и от кого Лил подцепила склонность манипулировать людьми. С одной стороны мамбо, с другой – святой отец. Оба имеют на девицу виды, оба стремятся к поставленной цели, не брезгуя использовать чужие души. А у меня…
Ни видов, ни целей. Зато тошнит от того, чему был вольным и невольным свидетелем. Хотите прибрать Лил к рукам? Без моей помощи, пожалуйста. И да, если ещё не поняли, смекайте побыстрее: я буду фильтровать ваши поползновения. Все и всякий раз, когда смогу это делать.
– Надеюсь, в собор ты накинешь на себя что-то менее рваное?
Часть 3.5
Пожалуй, день Святого Франциска – самый странный день года в Санта-Озе. Двадцать четыре часа, переворачивающие мир с ног на голову. Конечно, потом все вернется на круги своя, но целые сутки напролет знать прячется в тени, а нищета нежится в лучах яркого солнца. Фигурально выражаясь.
Распознать все равно легко и тех, и других: различия как были, так и остались, только перекочевали из лагеря в лагерь. Обитатели Вилла Альта достали из закромов нарочито скромную одежду, жители Низины натянули все самое шикарное, чем обзавелись на предыдущих «днях дарения». И лишь застрявшие посередине люди из Вилла Лимбо никогда не знали, что делать, чтобы хотя на одной из сторон их приняли за своих.
Раньше это не так бросалось в глаза. Мне. Три четко определяемых группы? Ну и что? Удобно? Да. Значит, не стоит копать глубже.
Заложники собственных предрассудков. Странно, что они по-прежнему не хотят уступать. Противостояние ведь всегда вытягивает силы, а слияние с Вилла Баха могло бы создать на политической сцене куда более значимую и могущественную…
– Вы пришли сюда в особенный день и вправе ожидать подтверждения этому. Но я скажу: каждый день нашего бытия – особенный. Каждый день отмечается в календарях наших жизней поступками, которыми мы совершаем. Деяниями, несущими в мир то, что рождается внутри нас. Свет наших душ. И тень, если тьма хозяйничает в сердце.
Он умеет говорить. Падре. А ещё, как ни нелепо это звучит, он словно бы всякий раз и сам удивляется произнесенному. Как будто вдохновение снисходит прямо сейчас. И искренне верится, что святой отец никогда не пишет на бумаге ни слова из будущей проповеди.
– Даже дня в году бывает довольно, чтобы изменять мир и изменяться вместе с ним. Свою жертву мы вправе определять по собственному разумению, но как нет ничего невозможного для Господа, так не существует границ и для тех, кто желает прийти к Нему. Говорят, что первый шаг труден. Я скажу, что и второй не покажется вам легким. И третий. Ибо взлетать всегда труднее, чем падать.
Прописные истины. Повторяющиеся, знакомые от первого слова до последнего, зазубренные памятью наизусть. Потертые и выцветшие, как рубашка, которую откопал в сундуке. Только утратила ли она свою суть? Ни черта подобного. Как прикрывала спину и грудь, так и прикрывает.
Потому люди и слушают. Приоткрыв рты. Не отрывая взгляда от проповедника. Правда, не все. Вот Лил, к примеру, задрав голову, глазеет отнюдь не на падре.
– Куда ты смотришь?
– А?
– Там что-то интересное происходит?
Она ещё раз коротко взглянула наверх. На галерею, по которой ещё совсем недавно любил прогуливаться…
Я?
– Не знаю. Наверное, мне показалось.
Нехотя повернулась в нужную сторону. К алтарю.
Когда кажется, крестятся. И уж, во всяком случае, не пялятся на протяжении четверти часа в одну точку. Что девчонка хотела увидеть? И главное: что вообще могла разглядеть?
Между теми резными колоннами никто никогда не ходит. Разве что служки, прибираясь. Смахивая пыль. Слишком высоко, слишком неудобно подниматься. Да и делать там нечего. Пустота, как она есть. Да, можно любоваться убранством собора, это я понимаю. Но напряженно смотреть в строго определенном направлении…
Она так делала раньше. Много раз. Это явно привычка, выработанная и закрепленная тщательными повторениями. Вот только налицо одна нестыковка: Лил смутилась. Не потому, что её застукали за чем-то постыдным, нет. От растерянности. Так бывает, когда действуешь автоматически, а тебя вдруг просят объяснить, что к чему. И зависаешь тогда напрочь.
«Ты казался ангелом, вознесенным надо всеми.»
Откуда в памяти взялись эти слова? Что-то ведь совсем недавнее. Но Лил не могла такое сказать. Да и не говорила: наши беседы-стычки я помню со всеми подробностями.
– Вступайте в новый день, почитая день прошедший и принимая его итоги душой и телом, и одно всегда подскажет другому, грехом или благочестием отмечены ваши деяния!
Высоко над головами зазвенели колокола. Птичьими трелями, радостно и беспечно.
Праздничные службы у падре Мигеля никогда не бывали долгими. Видимо, из чувства человеколюбия: в собор набивалось столько народа, сколько успевало, и большая половина стояла на своих двоих, слушая священническое напутствие. Она же дружно ринулась к выходу, едва колокольный гомон начал стихать.
– Ну что же ты? Идем скорее, а то не успеем!
– Куда?
Рукав затрещал. И ладно бы по шву, так нет, наискось через локоть. Старая ткань, чего ещё от неё можно было ожидать?
– Все без нас разберут!
Интересно, старые привычки всегда норовят вылезти на свет божий в самый неподходящий момент? Мы со службы обычно уходили в последних рядах, в тишине, по мраморному простору, а не…
Спины. Плечи. Локти. Бедра. Дыхание, которое горячее воздуха. Прямо в загривок, хорошо, что не выше.
– Держись строго впереди, понятно?
Лил с её юркостью вряд ли нуждалась в дополнительной опеке. Но послушалась. Замедлила шаг, норовя прижаться.
– Эй, чего размахался?!
– За собой следи!
Он тут же перешел от слов к действиям, кто-то из толпы, спешащей к выходу. Пихнул кулак мне под ребра. К сожалению, попал и наверняка довольно осклабился. Надо было развернутся и, со всей дури…
Макушка Лил качнулась.
– Ты зачем падать собралась?
Нет, никаких больше праздников. Это же столпотворение, а не душеспасительное собрание. Если уж девчонке до смерти захочется послушать умные речи падре, лучше попробовать договориться о личной беседе. И скорее всего, будет сложно, он ведь один такой на весь город.
Да, в прошлой жизни для меня подобных проблем не стояло: в любой момент, по любой прихоти. Как представитель небесных властей откажет приближенным к высшей власти мирской? Правда, больше походило на то, что это падре ищет со мной встречи, а не я с ним. Явно мама старалась. Даже понимая всю бессмысленность происходящего.
– Под ногу что-то попало.
Она весила побольше Генри, но до ступенек моих сил хватило. Для переноски на руках. А там можно было расслабиться и отдышаться раскаленным, но куда более чистым воздухом.