Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 74)
– Обещаю.
Одержимая духом вплотную приблизилась к морю огненных язычков, становясь похожей на черную тень.
– Он никогда не хотел говорить о тебе. Ни сразу, ни потом.
Похоже на отца. Очень похоже.
– А ты спрашивал?
– Не помню. Должен был. Не мог же я упустить хоть капельку веселья? Но все это было так давно… Прошлой ночью. В другой жизни.
– И он совсем ничего не сказал?
– О, он говорил. Твердил без умолка, одно и тоже тысячу лет.
– И что именно?
– Моя кровь. Моя кровь. Моя кровь. Моя… кровь!
Голос сорвался на визг, а в следующее мгновение мамбо обернулась, кокетливо склонив голову на одну сторону.
– Ты обещал, помни!
И раздался крик.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто и почему кричит. А потом ещё примерно столько же, чтобы вырвать ладони Мари ла Кру из пламени свечей. Или все-таки чуть больше?
– Со мной все будет хорошо.
Так она сказала минуту спустя. Даже не взглянув на руки.
– Вы уверены?
– Я умею лечить ожоги, если ты об этом.
Ну да, наверное, умеет. А на крайний случай всегда можно вызвать врача. Вон, того же Вегу: судя по препаратам, которые рекомендует больным, да по вечной ароматной папироске в зубах, он сам не чужд народных практик, и собрату… то есть, сестре в помощи не откажет. Но спрашивал-то я о состоянии душевного здоровья.
– А можно было до ожогов дело не доводить? Или для пущего эффекта непременно требуется членовредительство?
Мамбо вопросительно приподняла брови.
– Зачем вы сунули руки в огонь?
– Я не… - Её взгляд окончательно прояснился. – Это кто-то из Пьетро. Что само по себе очень странно, потому что мой зов обычно не в силах долететь до того края мира духов.
В принципе, такого поворота и следовало ожидать. Разе она признается в шарлатанстве? Да никогда! Уже придумала объяснение. Ни черта не понятное мне, зато очень удобное для себя самой.
– Думаешь, я лгу?
Даже думать не хочу. Есть такая штука, как аутотренинг. Или, говоря попроще, самовнушение. При подходящем складе психики можно, если постараться, конечно, и ангелов видеть, и чертей гонять.
– Что он сказал тебе?
– Кто?
– Лоа, который ответил на зов.
Я что, должен пересказать всю ту ерунду? Нет уж.
– Ничего конкретного.
– Духи не говорят «конкретное», юноша. Они не называют имен, не устанавливают сроков, не назначают места. Только главное. Только то, что имеет значение.
Вот в это, пожалуй, поверю. Тот, кто шевелил губами Мари ла Кру, не разменивался по мелочам. И упомянутые детали, относящиеся к моему прошлому…
Все было именно так. Если пассаж про пальцы ещё мог оказаться удачной догадкой – предполагаю, что многие случайные убийцы испытывают похожие ощущения – то о словах мог знать лишь свидетель. Очевидец. Тот, кто присутствовал в комнате. Трое людей: я, Элена-Луиза и, собственно, убитый. Перед тем, как умереть, он про кровь и прохрипел. Причем, глядя на меня, а не на рану.
Что ж, учитывая мою нелюбовь к пустой болтовне, остается грешить только на маму. Хотя вряд ли. Она бы молчала ещё тверже, чем я сам. Ведь рассказать кому-то о последних словах первого мужа, значило бы признать себя свидетелем. А может, и невольным соучастником случившегося.
Нет, она не могла. Разве что на исповеди?
– Ты получил то, что хотел?
– Хотели, вообще-то, вы. Доказать, убедить, заставить поверить.
– И? Удалось?
Надежда. Торжество. Снисходительное сожаление. Искреннее любопытство. Как много всего может выразить взгляд!
– Кое-какое доказательство явлено было, сеньора. Но его слишком мало для того, чтобы поверить.
Мамбо вздохнула. И улыбнулась.
– А на чем тогда держится твоя вера в бога? Ты же веришь, не отрицай! Он часто являет тебе чудеса? Может быть, приходит в твою жизнь по воскресеньям? Дарил ли он тебе хоть раз свою благодать? Карал ли огненным мечом?
Хорошая провокация. Не знаю, заготовленная или спонтанная, но пожалуй, именно при таких обстоятельствах люди и меняют свои убеждения. Колдовство же тут, рядом. Вон оно, родимое, с песнями, плясками, барабанным боем, от которого дуреешь, с дымом пахучей травы, приносящей видения. Все, что хочешь. Все, что нужно твоему телу для ощущений. Да, именно так заблуждения и проникают в разум. Посредством плоти – самого слабого места системы, именуемой «человек».
У церкви свои ухищрения. И те же свечи, и монотонные молитвы, и купола соборов, взлетающие под небеса. Но к богу можно прийти безо всего этого. И, что главное, Он тоже приходит по-простому. Правда, сначала нужно остаться одному. Совсем-совсем.
– Ваш дух… приходивший не сказал ничего уникального. Все изложенные факты могли стать известны третьей стороне. С небольшой долей вероятности, но могли. Так что…
– Я не слышала ни слова из вашей беседы. Но одно я знаю точно: Пьетро не приходят к невинным агнцам. В твоем прошлом была кровь. Большая кровь.
Прозвучало сильно. То ли обвинительно, то ли угрожающе.
– Если и так, что дальше?
Она могла ответить все, что угодно. Например, припугнуть полицейским расследованием. Потребовать прекратить общение с Лил. Вообще начать шантажировать. Но я с удивлением услышал:
– Ничего. Это твой путь, не мой.
Длинные жилистые пальцы сдавили свечной фитиль, гася огонек.
– Уже поздно. Мне надо отдохнуть.
Приказ проваливать восвояси? Понял, исполняю.
Я вспомнил, что так и не забрал мусор, только когда увидел машину. И Хозе у кабины, нервно подкидывающего на руке монтировку.
– Кто кричал?
– Забудь.
– Она?
– Просто обожглась. Бывает.
– А орала так, будто с головой в костер окунулась.
Очень может быть. Однако если напарник слышал крик, то и все соседи в округе должны были насладиться коротким ночным концертом. Высыпать на улицу, начать задавать вопросы… А никого ведь не видно. Тишина, покой и всеобщая благодать. Ну, тут одно из двух: либо местные давно привыкли к образу жизни мамбо, либо пошло и примитивно боятся встревать в чужие неприятности.
– У женщины не все в порядке в черепке. Рано или поздно покалечится. Или вообще убьется. Куда смотрит социальная служба, интересно?
– Куда-куда… В сторону. Здесь все отводят глаза: так надежнее.
– Веришь в колдовство?
Хозе сунул монтировку под сиденье и поднялся в кабину.