Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 9)

От таких крамольных мыслей стало не по себе. Роптать грех. Пастор говорил: что Богом положено, то человек переделывать не должен. Но впервые у неё зародилось сомнение: а так ли уж прав святой отец? С амвона-то он чего только не вещал, да грозно, красиво; прихожане плакали и содрогались от страха пред Божьим судом. При этом — кое-кто знал о маленькой комнатке-молельне в доме Глюка, соседствующей с комнатой побольше с тремя вкопанными в земляной пол столбами. И молчали. На всё — господская воля. Да и… вроде бы, девы не обижены, пристроены, грех жаловаться… Господь, мол, далеко, на небесах, а сеньор рядом, его и надо бояться больше.

Это разве не грех — такая трусость? Пастор зачитывал жития святых и мучеников, претерпевших во имя Христа, и призывал крестьян не роптать и терпеть, но Марта не понимала: во имя чего терпеть поругание? Какая польза Богу от девичьей чести, что не в его славу, а на ублажение баронской похоти употреблена?

Вот, наверное, потому Господь и покарал святого отца руками солдат его светлости. Странно как-то получается. Вроде бы Марта должна сострадать — пастор всё же брат во Христе — а вот ни капельки не жалко… Тоже грех. И то, что сейчас смотрит она на большие и сильные руки сиятельного герцога и вспоминает, как он этими самыми руками ей одеваться помогал, спину поглаживал, как он… потом её в шею поцеловал…

Всё-таки хорошо, что она передумала угорать. Живите ещё сто лет, ваша светлость, долго и счастливо.

И вдруг Марта ужаснулась.

А ведь руки на себя наложить — то вообще грех наивеликий! И даже сами помыслы о том… Она спрятала лицо в ладонях. Как ни крути — грешна. И настолько, что ни один священник ей не отпустит, или такую епитимью наложит — колени опухнут от стояний. Хотя… Марта немного повеселела. Вроде бы, теперь в их селе исповеди принимать некому. Хоть и ненадолго: как пить дать, выпишет господин барон нового пастора. Хорошо бы, такого, как брат Серафим…

…Десять лет назад это было. Мартино село вымирало от чёрной оспы. Соседке Марии, искусной ткачихе, выжгло страшной болезнью глаза. Муж помер, из шестерых детишек двое выжили чудом, слабенькие, ледащие…Чем жить? Добрые люди, что в округе уцелели, сами по сусекам последнее скребут. Едва встав на ноги, Мария побрела на поклон к барону: за четыре ковра он ей так и не заплатил, а требовал ещё. Господин и не взглянул на побродяжку, велел со двора гнать.

Уже у самой реки, куда побрела слепая в отчаянии на крутой бережок над омутом, догнал её отец Серафим, странствующий монах. Поговорил, утешил, наставил. Сказал, что всегда есть надежда на лучшее, и никто не знает, какими неведомыми тропами счастье человеческое бродит. Мария лишь горько усмехалась на такие слова, но мысли о смерти забросила — Серафим вовремя детишками пристыдил. Довёл несчастную до дома, благословил и её, и сыночков, да пошёл себе дальше, сунув на прощанье каждому по мелкой монетке. Вот ведь какие монахи чудные бывают, не им, а они подают…

Сердобольному Жану-кузнецу, который подошёл спросить, не нужно ли чего, да кто это забредал недавно? — Мария протянула денежку и попросила Христа ради — купить детям хлеба: вспомнила, что сосед в город собирается, на торги. Стыдно крестьянам хлеб покупать, да бывает и так… Кузнец монету взял и подумал ещё, грешным делом, что вздорожал хлебушек-то, в трудные времена оно всегда так, много ли на медяшку купишь? А дальше? Признавался потом, что уж хотел вдове своих денег добавить тишком. Но когда стал на торгах расплачиваться за куль муки — вслед за горстью меди и редкого серебра шмякнулся ему на ладонь из потёртого кошеля полновесный золотой талер. Жана чуть удар не хватил… Достало и на муку, и на масло, и на земляные яблоки, а главное — закупили семян на посев: тут уж сам кузнец в долг к соседке влез, потом честно с Марией рассчитался. И вот оказия — привёз слепой мастерице несколько тюков шерсти. Вроде бы и ни к чему, а как под руку кто толкал: купи да купи! Ощупывая мягкие кручёные нити, Мария плакала. От счастья. Потом вытерла пустые глазницы, попросила мальцов разобрать пряжу по цветам да уложить в кипы в нужном ей порядке; перекрестилась — и села к станку. Ловкие пальцы так и остались зрячими.

Такие вот бывают святые отцы да монахи, что словом да делом судьбу человеку поправить могут.

И Марте вдруг стало спокойно. Счастье ведь неизвестно какими тропами бродит. Может, и её разыщет, кто знает? Было ей семнадцать лет, и очень хотелось верить в хорошее.

Или просто — верить.

Она запахнулась плотнее в господский камзол — авось не заругает его светлость, если увидит! Снова прислонилась спиной к твёрдому мужскому колену и сама не заметила, как задремала.

* * *

В дверь стучали.

— Ваша светлость, донесения от менталистов!

Марта встрепенулась и, потеряв равновесие, едва не рухнула со скамеечки. Вскочила — и вовремя: его светлость изволил восстать из спящих столь стремительно, что не успей Марта посторониться — сбил бы. Кажется, он её не заметил. Пока девушка торопливо подбирала упавший с плеч камзол и ломала голову, куда его сунуть, пока догадалась повесить на спинку кресла — герцог уже разворачивал свиток. Бегло зачитав, вернулся к началу, перечёл неторопливо и вдумчиво.

— Так.

Принёсший долгожданные вести комендант — сухощавый, подтянутый служака с осунувшимся лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами, тотчас подал голос:

— Какие будут распоряжения, ваша светлость?

— Да какие уж там распоряжения… Ничего сверх обычного, господин Карр. Готовьтесь к работе. Будут допросы, много допросов, возможно, с пристрастием.

— Понял, ваша светлость. — Комендант бросил острый взгляд за плечо герцога. — А как с вашей… супругой?

Только сейчас герцог вспомнил о Марте. Сперва воззрился с недоумением, затем посветлел.

— Вот что, М… милая, придётся тебе поехать домой. Меня не жди, я дам тебе сопровождающего, как и обещал…

Комендант весь превратился в олицетворение внимания, у него, казалось, даже уши заострились. Стоял, слушал — а сам ел Марту светлыми, какими-то рыбьими глазами, словно отъедая по кусочку, препарируя… По-видимому, оценивал обстановку. Как-то теперь, после проведённой наедине ночи, складываются отношения между супругами? А ведь какие крики доносились из кабинета, господи Боже мой, какой плач… Но, видно, и впрямь господин герцог отходчивы, да и как не простить такую милую девушку, по всему видать — договорились полюбовно.

— Нам нужна карета, господин Карр, — бесцеремонно прервал его размышления герцог. — Моя мне ещё понадобится, поэтому воспользуюсь вашей. Тем более что вы мне нужны здесь. Что скажете?

— Что уже закладываем, ваша светлость. Скольких людей прикажете в сопровождение?

— Четверых, не меньше. Путь следования… пожалуй, я продумаю и сообщу непосредственно эскорту. Что-то ещё?

— Известия из Анжи, ваша светлость. Кажется, не слишком хорошие. Курьер был чересчур подавлен.

— Давайте.

Поклонившись, комендант удалился, бросив напоследок ещё один взгляд на Марту — о-очень внимательный, она даже сжалась. И вздрогнула от странного хлопка.

Его светлость был в бешенстве. Марта перепугалась, что сейчас на него накатит, как вчера, и что тогда делать? И нет рядом капитана Винсента, чтобы в дверь вовремя громыхнуть! Но обошлось. Лишь, не сдержавшись, герцог снова хлестнул свитком по ладони.

— Ну, Анна… Скоро ты мне за всё ответишь.

И сквозь зубы так обрисовал предстоящую экзекуцию супруги — подобных слов Марта даже от дяди Жана не слыхивала, когда тот в сильном подпитии пребывал. Видать, напоследок крепко насолила жёнушка муженьку. Но сколь верёвочка не вейся… Первое письмо было, как поняла Марта, от капитана, и, скорее всего, заключало радостную весть о поимке, иначе с чего бы готовить пыточную? Марта поёжилась. Встревать в чужие дела ей было ни к чему. Самое время о себе подумать.

— Послушай, Марта, — вдруг обратился к ней герцог. — Мне, право, жаль, что я был с тобой несдержан…

Умел он себя взять в руки, умел.

— …но с кем не бывает. Худого не помни.

— Что вы, ваша светлость, — прошептала она.

— Молчи. Хотелось бы сделать для тебя больше, но не могу. Впрочем, если не забуду, постараюсь тебя отыскать. Послушай, кольцо, что у тебя на руке… — Марта с удивлением воззрилась на перстень, о котором уже думать забыла — палец привык к тяжести. — Оно обручальное, дорогое. Оставь себе, должен же я как-то тебе компенсировать беспокойство. — Несуразность собственных слов заставила его усмехнуться. — Поедешь в лавку к ювелиру Дюпону, там продашь. Это его работа, он её узнает сразу. Скажешь — я подарил. Больше никуда с ним не суйся — арестуют, подумают, что стащила. Да, скажи Дюпону, что я велел продать камень за десять тысяч талеров, хотя сам купил за четырнадцать, так что он не продешевит, а тебе этого надолго хватит. И вот что… — Задумался. — Домой тебе лучше не возвращаться. Знаю я вашего барона, он любитель… срывать бутончики, не может быть, чтобы тебя до сих пор не заметил. В городе молодой девушке тоже нелегко, но мы что-нибудь придумаем. Сейчас приедет Винсент, попрошу его снять, а затем выкупить для тебя домик где-нибудь в тихом квартале. Найдёшь себе дело, денег тебе хватит надолго, только не транжирь у всех на виду. Первое время Винсент будет захаживать в гости — не бойся, это только для того, чтобы видели, что ты не одна, под защитой. Думаю, в Эстре тебе будет лучше. Да, вот что, — осторожно взял Марту за подбородок. — Постарайся особо не показывать всем своё хорошенькое личико. Слишком уж хорошенькое…