Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 8)
Спасибо вам, ваша светлость, за вашу доброту, за то, что не побрезговали перед деревенщиной извиниться, за заботу. Только бесполезно это всё. Капитан Винсент, он хоть и бравый военный, и, видать по всему, ваш друг, но к барону «затыкать рот» не пойдёт, хоть и надо бы, только Марта не скажет, что надо, потому что — стыдно о таком говорить. Они — господа, а она…
«…грязь под моими ногами!» — словно наяву, услышала насмешливый оклик. Щеку опаляет воспоминание о пощёчине. «Знай своё место, приблуда! Мать твоя прижита невесть от кого, тебя под забором нагуляла, сама скоро по рукам пойдёшь… Что ты кочевряжишься, святую из себя строишь?»
«Ваша милость», — угодливо шепчет пастор. — «Ничего, обломаем, обломаем… Возьмите пока Августу, она за честь сочтёт, ручки лобызать будет…»
«Это которая сисястая? С голубыми глазищами, весёлая такая?»
«Она, ваша милость. Кланяться будет и благодарить…»
…Выпоров девушек, пастор нет-нет, да и тёрся о спину какой-нибудь наказанной, нет, не о спину, а почему-то о попу, и сутана его при этом сильно оттопыривалась. Марта не была наивной простушкой, в деревне трудно сохранить неведение о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но смотреть на грешное поведение того, кого называли «святым отцом» и целовали руку с пучком розог, было противно. Её чуть не стошнило, когда однажды не повезло, и «избранницей» оказалась она. Впрочем, некоторые из девушек вели себя по-другому: смущённо хихикали, томно выгибали спины, как-то странно отставляя задки, словно кобылки под жеребцом… Пастор был доволен. Он любил «распознавать грех», а особо грешных — уводить в отдельную каморку, где и наказывал очень уж сильно — судя по доносящимся вскрикам и стонам. Грешницы почему-то особо удачно выходили замуж, причём кто-то неизвестный снабжал их щедрым приданым. Поэтому селяне не возражали, когда на очередной проповеди священник призывал вести к нему голубиц для очищения от возможной скверны. В основном — не возражали. Дядя Жан не знал, что племянница туда ходит, иначе бы прибил — не её, а тётку, которая в ногах у Марты валялась, вымаливая, чтобы та пошла вместо её дочек. Первый раз Марта дала слабину, а потом — боялась, что если откажется, Джованна отыграется на дяде. Грозилась ведь в питьё ему подсыпать что-то нехорошее…
…В пасторскую каморку для особо грешных вела ещё одна дверца — со двора. Земля у входа была плотно утоптана копытами. И не раз болезненно чуткий слух Марты улавливал, помимо сопения, испуганных или довольных вскриков и копошений в чуланчике, лошадиное фырканье и звяканье сбруи снаружи. Потом она самолично увидела, тайком обежав молельню, кольцо коновязи… нет, два кольца, вделанные в бревенчатую стену…
К ней пастор не подходил, только порол. Барон запретил трогать. Сперва, говорит, я её вместо любимой племянницы муженьку подсуну… утрётся муж-то, ему всё одно, с кого невинность получить, в темноте и не разберёт… а потом для себя приберегу. Уж больно похожа на племянницу, буду пользовать — начну представлять, что с ней…
Правду говорят, что божьи жернова мелят медленно, но верно. Отправился барон на войну, не успел самолично племянницу выдать, как-то без Марты обошлись. А с войны владетель Сара и трёх близлежащих деревушек вернулся, разбитый параличом после какой-то странной, поговаривают — дурной болезни. Целый год девушки выходили замуж безбоязненно, не отбывая законной повинности в барской спальне.
…А сегодня утром тётка отправила её с поручением к пастору. Поручение-то было плёвое — попросить облатку для болящей бабки, тёткиной матери, не могла она нынче сама к причастию пойти. И только сейчас Марте подумалось: а какое это причастие, коли день — не воскресный? Вторник сегодня, нет службы-то…
И обдало её запоздалым ужасом. Последним за этот долгий день.
Значит, барон за ней всё-таки послал. А пастор Глюк… не её выручать кинулся, а себя спасать. Барон в гневе страшен, пока разберётся, что не по вине святого отца девчонка пропала — зашибёт. Вот оно как складывается… Не шарахни Марту по голове неизвестные злодеи, не выдай вместо преступной герцогини — была бы она сейчас вообще жива?
А завтра добрый герцог отвезёт её назад, в Сар… Прямо в зубы к барону. Видно, от судьбы не уйдёшь.
Она смотрела на угасающие синие огни на поленцах и думала: ещё не поздно. Встать. Закрыть окно. Тихо-тихо, чтобы не лязгнуло, прикрыть на каминной трубе вьюшку-заслонку. А потом вернуться на место, может, даже, прислониться к боковинке кресла… или опереться о мужское колено, чем чёрт не шутит… Герцог — крепкий сильный мужчина, такие спят долго. Час-другой — и они с Мартой уже не проснутся никогда. Угар сделает своё дело быстро и милосердно.
И больше ни над своим бесполезным девичеством не трястись, ни ждать, цепенея, когда же барон распорядится её по полю пустить и собак по следу науськать, как уже делал с девушками, которые ему, даже немощному, угодить не смогли… Вы тоже отдохнёте, ваша светлость. От распутной жены, от тяжких государственных трудов, от злобных и завистливых людей…
Одно только вдруг огорчило Марту. Герцог-то по своей белой кости да славным делам пойдёт прямо в рай, а ей… ну, понятно, куда дорожка уготовлена. Прямиком в пекло, как самоубийце. И по всему выходит, что больше они никогда не увидятся, и будет у них у каждого своя Вечность: у него — без печалей и воздыхания, у неё со стоном и скрежетом зубовным.
Марта опечалилась.
Умирать больше не хотелось. Но всё-таки…
Она уже решилась встать, когда на голову опустилась тяжёлая тёплая ладонь. Герцог спал, но даже во сне велел собачке оставаться на месте.
Так она и просидела до рассвета, не шелохнувшись, рядом с тем, кто так и не стал её первым мужчиной.
Глава 2
Глава 2
Ночь текла себе и текла — под негромкое размеренное дыхание уснувшего герцога, под монотонное тиканье напольных часов в тяжёлом футляре… За окнами время от времени звучала мерная поступь солдат по брусчатке — то ли обычный дозор, то ли поджидали тех, за кем его светлость снарядил капитана. Ох, как он страшно сказал тогда: принеси мне, мол, её голову… Неужто так можно? Под одним одеялом спать, один хлеб есть — и так ненавидеть? А она его? Впрочем, что гадать-то: у любимого мужа не воруют.
Марта старалась не шевелиться. Несмотря на то, что досталось ей сегодня крепко и незаслуженно — она не держала зла. Каждый может ошибиться. Ведь понял же его светлость, разобрался, отпустил, даже… ей-богу, прощенья просил… Всё по справедливости. И даже случаем не воспользовался, чтобы свою силу мужскую проявить, вот что. Хоть и была она полностью в его власти, руки-ноги ослабли от страха, не копнулась бы. Знать, не здесь и не сейчас уготовлено ей девичество потерять.
Может, попроситься в монастырь? И мужчин нет, и барон не отыщет. Сказывают, там строго. Посты, молитвы, иногда и розги с хлыстами, власяницы для умерщвления плоти… Марта вздохнула. К голоду-то она привыкла, а вот плоть умерщвлять не хотелось.
В животе предательски заныло.
Ничего. Она потерпит. Не впервой.
Ладонь герцога до сих пор покоилась на её макушке и, говоря откровенно, хотелось, чтобы эта невольная ласка продлилась как можно дольше — нечасто ей выпадало ласковое слово, а уж по голове только матушка в детстве гладила. Чтобы приятное чувство защищённости длилось как можно дольше, Марта старалась не шевелиться и, дабы не заснуть, принялась рассматривать комнату. Благо, на свечи комендант оказался щедр, их на столе в канделябрах торчало штук по восемь в каждом, а Марта умела считать, вот и сосчитала: восемь да восемь — стало быть, шестнадцать… да ещё по масляному светильнику на каждой стене. Но масло выгорело быстрее, чем окончательно оплыли цилиндрики хорошего белого воска.
Рука его светлости оставалась тёплой и мягкой, не верилось, что эти пальцы недавно впивались в шею, словно клещи. Да и сам герцог, спящий-то, вроде смягчился, стал добрее. Осмелев, Марта осторожно переложила державную длань на подлокотник и снизу вверх глянула на живую легенду, свирепого и благородного, жуткого и справедливого, яростного и отходчивого… Много чего о нём говорили, но сходились в одном: Его светлость п р о с т ы х людей не обижал. С дворянами бывал крут, конечно, но с белой кости и спрос иной. Как оно в Писании сказано: кому много дано, с того много и спросится. Бандитов, разбойников, воровскую шваль и прочую шушеру по указу герцога привечали верёвками и колами; случалось же кому сглупить из дворянского звания, те шли под благородный топор: заговоров правитель не любил и не спускал. А вот крестьян, мастеровых, среднее сословие — особо не трогал. Даже право первой ночи на своих личных землях отменил. Поговаривают, правда, что и после этого невесты к нему прибегали, блюдя обычаи, но, должно быть, врут.
Марта полюбовалась усталым спокойным лицом, уже обрастающим синеватой щетиной, прямым крупным носом с горбинкой, красивым изгибом губ… Побелевший шрам над верхней губой, сейчас и не портил вовсе, а делал герцога похожим на старого хищника, заматеревшего в схватках. Сильными красивыми руками его светлость наверняка сумел бы, как дядюшка Жан, согнуть подкову или свернуть в трубочку оловянную тарелку. Нет, не врут люди. Да если бы их барон имел хоть вполовину, хоть в четверть герцогских достоинств, Марта давно уже замуж пошла бы, не злила тётку постоянными отказами женихам, не сидела бы у дядиной семьи на шее. Почему не шла? А дорожка замуж была только одна — через господскую спальню. Хорошо, сирота вышивать научилась, свой кусок хлеба в семью принесла, хоть и попрекали по привычке… Вот откуда такая несправедливость? Кому-то — дом полная чаша, а другим изба с единственной комнатенью, там и спят, и едят, и работу справляют. Кому-то сеньор статный да красивый, а кому-то… тьфу!