Вероника Фокс – Бунтари целуют отчаянно (страница 15)

– Я останусь здесь, – отрезал я, не отводя взгляда от сестры.

Голос звучал хрипло, будто я всю ночь кричал. Может, так и было.

Медсестра вздохнула, но не настаивала. Ее шаги затихли в коридоре, а я снова остался один.

С Ликой.

С писком аппаратов.

С страхом, который грыз меня изнутри, как только я закрывал глаза.

"А если ей станет хуже?"

"А если…"

Я резко встряхнул головой. Нет.

Лика слабо зашевелилась, и я тут же наклонился.

– Макс… – ее губы едва шевельнулись.

– Я здесь.

Она не открыла глаз, но ее пальцы слабо сжали мои. Холодные.

И в этот момент я понял: я прибью того, кто посмеет забрать ее у меня.

Даже если это будет сама смерть.

Глава 7

Аня Воронцова

Это утро началось с той особенной тишины, которая бывает только в моменты, когда мама что-то подозревает. Тишины, в которой каждый звук – будь то звон чайной ложки о чашку или хруст моего бутерброда – кажется оглушительным. Её взгляд, скользящий по мне, был полон невысказанных вопросов, а пальцы нервно теребили край скатерти.

– Анечка, ты вчера… поздно легла. И этот… Макс… – её голос дрогнул, как всегда, когда она пытается быть деликатной, но её материнский инстинкт не даёт ей молчать.

Я тяжело вздохнула, отодвигая тарелку. В горле встал ком – она всё заметила. То, как он стремительно выскользнул за дверь, как небрежно бросил свою куртку на вешалку, как я мямлила что-то невразумительное в ответ на её немой вопрос.

– Мааам, – протянула я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, даже немного раздражённо. – Я же говорила, что у нас проект. Нас в пару поставили. Что тут такого? Пришёл, обсудили план, ушёл. Всё.

Каждое слово казалось мне таким фальшивым, таким картонным, что хотелось самой скривиться от отвращения к собственной лжи. Она покачала головой, не веря, но и не решаясь на прямой допрос.

– Он такой… странный, Аня. Этот Макс. Говорят, проблемы с дисциплиной… Я просто волнуюсь.

Она всегда так – волнуется. За меня, за моё молчание, за мои поступки, которые она не может понять. Эта тревога висит между нами тяжёлым свинцовым занавесом. Мне вдруг стало так жалко её – эту хрупкую женщину с вечно испуганными глазами. Но одновременно внутри закипало раздражение – от её страхов, от моей лжи, от этого бесконечного клубка недомолвок.

– Всё в порядке, мам. Поверь, – прошептала я, вставая.

“Поверь” – эти слова я произносила всё реже и реже.

Её тревога, как тень, следовала за мной до самых дверей учебного заведения. Но там её мгновенно сменило другое чувство – настороженная пустота. Его место за последней партой у окна было пустым. Не просто пустым – оно зияло, как вырванный зуб. Макса не было. Не опаздывал, не прогуливал украдкой – его просто не было. И это отсутствие било по нервам сильнее, чем его присутствие, которое обычно раздражало и выводило из себя.

Я не могла отвести взгляд от этого пустого места. Казалось, даже воздух вокруг него был другим – более густым, более тяжёлым. Словно там, где недавно сидел Макс, осталась какая-то невидимая дыра, затягивающая в себя всё внимание.

«Московская» без своего «Бунтаря». Как странно звучит. И почему-то больно. Глупо, до слёз глупо, что это меня так задело.

Объяснение пришло позже, на классном часе. Наша Анна Викторовна, всегда такая собранная и деловая, сегодня выглядела совершенно разбитой. Её голос дрожал, когда она произнесла эти страшные слова:

– Ребята… у Макса… случилось горе.

В классе повисла мёртвая тишина. Я чувствовала, как воздух становится густым и тяжёлым.

– Его младшая сестра… она тяжело больна. Очень тяжело. Нужна дорогостоящая операция, лечение… Семья… не справляется.

По рядам прокатился шёпот. Сестра? У Макса есть сестра? Никто не знал, кажется. Он никогда не говорил о семье. Этот образ одинокого волка, циника, которому всё до лампочки – он треснул, как дешёвая маска.

– Мы открываем сбор средств, – продолжала Анна Викторовна, глотая слёзы. – Любая помощь… Любая сумма…

Что-то острое и горячее сжалось у меня под рёбрами. Сестра. Маленькая девочка. Макс, который вчера был здесь, с его колючими шутками и вызывающим взглядом… а сегодня где-то там, в кромешном аду страха и беспомощности.

Я представила его не сломленным, нет – яростным, отчаянным, стиснувшим зубы перед лицом этой несправедливости. И эта картина ударила сильнее любой жалости.

На большой перемене я подошла к столу, где собирали деньги. Две девочки из актива записывали пожертвования в тетрадь. Я достала кошелёк. Все накопленные деньги на новые наушники, на книгу, на что-то ещё… Не думая, не колеблясь, я отсчитала самые крупные купюры.

Самая большая сумма за сегодня. Я видела, как округлились глаза у девочек.

– От Ани, – сказала я тихо, не глядя на них.

Этого было так мало… Гораздо меньше, чем требовал этот внезапно разверзшийся провал в привычном мире. Я подошла к Анне Викторовне, которая устало опиралась о подоконник в коридоре. Её плечи казались такими хрупкими, словно она несла на себе тяжесть всего мира.

– Анна Викторовна… – мой голос звучал хрипло, почти надрывно. – А… чем-то ещё помочь можно? Может, продукты куда-то отвезти? Сиделку найти? Что-нибудь… – я ловила её взгляд, ища хоть какую-то зацепку, возможность действовать, а не просто кинуть деньги в бездну.

Она посмотрела на меня усталыми, немного удивлёнными глазами. Пожала плечами.

– Спасибо, Аня. Очень хороший порыв. Но пока… пока только деньги. Это самое важное сейчас. Если что-то ещё понадобится – скажу.

Её взгляд скользнул куда-то мимо, в свои тяжёлые мысли. Я почувствовала себя ненужной, глупой. Словно моё желание помочь было неуместным, навязчивым. Отступила, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия.

И тут меня настигли сплетни. Они висели в воздухе, липли к спине, как липкая паутина.

– …видела, сколько скинула? Целую кучу!– …конечно, теперь она у него на особом счету, эта «Московская»…– …наверное, уже всё было, раз так старается…– …а он-то что? Смотрел?– …слышала, вчера у неё дома был!

Каждое слово – как игла, вонзающаяся в кожу. «Московская». Это прозвище, которое раньше лишь слегка раздражало, теперь жгло как раскалённое клеймо. И это «всё было»… Грязное, пошлое предположение, брошенное шепотом где-то за спиной, заставило кровь ударить в виски. Мои руки сжались в кулаки.

Им всем какое дело? Какое им дело до Макса, до меня, до того, что происходит между нами? До того, что, возможно, даже не происходит? Я шла быстрее, стараясь не слышать, но слова впивались в сознание, как занозы.

Эти шепотки, эти грязные намёки… Они были словно яд, медленно отравляющий всё хорошее, что могло быть между нами. Я не могла понять – почему? Почему люди так любят совать свой нос в чужие дела? Почему им так важно найти грязь там, где её нет?

В моей голове пульсировала только одна мысль: я хотела помочь. Просто помочь. Без каких-либо скрытых мотивов или расчётов. Но теперь… теперь эти шепотки преследовали меня, как назойливые мухи, отравляя всё, что я пыталась сделать.

Я ускорила шаг, стараясь уйти от этих голосов, от этих грязных намёков. Но они, словно призраки, следовали за мной, проникая в сознание, оставляя после себя горький привкус разочарования.

На повороте к кабинету химии меня «случайно» обогнала Катя Смирнова – та самая сплетница с приторной улыбкой, от которой всегда хотелось скривиться. И так же «случайно» её рука с пластиковым стаканчиком дёрнулась. Холодная, липкая волна фиолетовых чернил обрушилась мне на грудь, мгновенно впитываясь в белую блузку, растекаясь уродливым, грязным пятном.

– Ой, извини! – Катя притворно ахнула, прикрыв рот ладошкой. В её глазах светилось чистое, неразбавленное злорадство. – Совсем не специально! Ну что поделать, неловкость…

Что-то внутри меня взорвалось. Всё напряжение дня, вся ярость от сплетен, от беспомощности, от этой чернильной грязи на чистой ткани – всё это вырвалось наружу с силой цунами. Я не думала. Я действовала. Одним резким движением я схватила Катю за предплечье, с такой силой, что она пискнула, и прижала её к холодной кафельной стене. Моё лицо было в сантиметрах от её внезапно побледневшего, испуганного личика. Я чувствовала, как дрожит её рука в моей мёртвой хватке.

– Слушай сюда, стерва, – мой голос был низким, хриплым, почти не моим. Он вибрировал от неконтролируемой ярости. – Если ты или кто-то из твоих кукол ещё раз осмелится на такую выходку… – Я вжала её сильнее в плитку. – Тебе не поздоровится. Поняла?

Страх в её глазах сменился наглой бравадой. Она фыркнула, пытаясь вырваться.

– Ой, напугала! – её голос дрожал, но она пыталась сохранить издевку. – Что, мамочке побежишь жаловаться? А? Давай, беги! Без неё ты ведь никто, «Московская»!

Каждое её слово било по нервам, как удар хлыста. «Московская». Это прозвище, которое раньше лишь слегка раздражало, теперь жгло как клеймо. Но я не собиралась отступать.

– Мамочка здесь ни при чём, – процедила я, сжимая её руку ещё сильнее. – А вот ты сейчас поймёшь, что значит иметь дело со мной.

В её глазах мелькнул настоящий страх. Она больше не пыталась храбриться.

– Отпусти… больно… – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала настоящая паника.

Я медленно разжала хватку, отступая на шаг. Её трясло, она потирала руку, бросая на меня полные ненависти взгляды.

– Запомни этот момент, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Потому что если ты ещё раз…