Вероника Фокс – Бунтари целуют отчаянно (страница 16)

Не договорив, я развернулась и пошла прочь. Внутри всё ещё бушевала ярость, но теперь к ней примешивалось странное чувство удовлетворения. Впервые за всё время я не позволила им растоптать себя. Впервые дала отпор.

Блузка была испорчена, но это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что произошло. Я чувствовала, как внутри что-то меняется. Словно я наконец-то нашла в себе силы противостоять этим сплетням, этой грязи, этим попыткам унизить меня.

Эти слова – «никто» и «мамочке» – вонзились в меня, как острые ножи, прямо туда, где копилась вся моя затаённая обида. Туда, где жила боль от маминой тревоги, от её непонимания, от того, что даже здесь, в колледже, это стало оружием против меня. Я отпустила Катю так резко, что она едва удержалась на ногах. Чернильное пятно на моей груди пульсировало, словно второе сердце – сердце гнева и унижения. Она, потирая руку, с торжеством в глазах шмыгнула за угол, оставив меня одну.

Я прижалась спиной к той же холодной стене, по которой только что швырнула её. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Фиолетовая клякса расползалась по белой ткани, как ядовитый цветок, словно живая опухоль на моей коже.

«Никто… Без неё ты никто…» – эти слова эхом отдавались в висках, пульсировали в такт с чернильным пятном на груди. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить этот голос, заглушить ярость, заглушить жгучую боль от чернил и слов. Но холод стены проникал сквозь тонкую ткань рубашки, напоминая о другом холоде – о том, что ждало Макса где-то там, за стенами этого учебного заведения, где пахло чернилами и злобой.

В этот момент я почувствовала себя такой одинокой. Одинокой перед лицом всех этих сплетен, перед лицом маминой тревоги, перед лицом собственной беспомощности. Как подступиться к маме с её вопросами и тревогой? Как подступиться сейчас к самой себе?

Я стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как внутри что-то медленно умирает. То, что раньше казалось важным – оценки, мнения одноклассников, мамины упрёки – теперь казалось таким мелким, таким ничтожным перед лицом настоящей беды. Перед лицом болезни маленькой сестры Макса, перед лицом его боли, которую он так старательно скрывал за маской циника.

В моей голове кружились мысли, как осенние листья в ветреный день. Мысли о том, что я не могу помочь так, как хочу. О том, что мои добрые намерения превратили в грязные сплетни. О том, что даже моя ярость, выплеснутая на Катю, не принесла облегчения.

Я открыла глаза и посмотрела на чернильное пятно. Оно казалось символом всего происходящего – грязным, уродливым, въевшимся в ткань, как эти сплетни въелись в сознание одноклассников. Но в этот момент я поняла одну важную вещь: пусть они говорят что хотят, пусть продолжают свои грязные игры. Я не позволю им определить, кто я есть на самом деле.

С трудом оторвавшись от стены, я пошла дальше. Блузка была испорчена, но внутри что-то начало меняться. Словно я наконец-то нашла в себе силы противостоять этим сплетням, этой грязи, этим попыткам унизить меня. И пусть они говорят что хотят.

Глава 8

Макс Воронов

Больничная тишина оглушает меня сильнее любого крика. Здесь всё пропитано не лекарствами, как многие думают, а липким страхом. Он въедается в одежду, просачивается сквозь кожу, заползает в самое нутро. И безысходность… серая, как больничные стены, безысходность, что расползается по потолку уродливыми трещинами.

Я снова сижу на этом чёртовом пластиковом стуле возле кровати Лики. Кажется, мои бёдра уже срослись с ним. Ночь сейчас или день? Время здесь потеряло всякий смысл. Его отсчитывают только писк мониторов над койками соседей по палате да прерывистое, редкое дыхание моей сестрёнки.

Она спит? Или просто лежит с закрытыми глазами? Её лицо словно восковая маска, а маленькая ладошка такая холодная в моей руке. Я держу её крепко-крепко, боясь отпустить. Боюсь, что если разомкну пальцы, она растворится в этой серой безнадежности и никогда не вернётся.

– Операция. Срочно.

– Лечение. Дорогостоящее.

– Шансы есть… но…

Это короткое «но», произнесённое врачом едва слышно, будто сквозь зубы, впилось в мой мозг ржавым крюком. Но денег нет. Но отец… Но мы – Вороновы. Отбросы общества, обречённые прозябать в ржавой клетке этого города и гнить в подворотнях.

Смотрю на Лику, на её тёмные ресницы – два веера на бледном лице. Она так похожа сейчас на маму… ту маму, которую я едва помню – нежную, с ароматом пирогов, а не перегара и тоски. Мама бы не позволила этому случиться. Она бы землю рыла, но нашла деньги. А отец… отец нашёл бутылку. Как всегда.

Сжимаю её руку ещё крепче, будто это может что-то изменить. Будто моё отчаяние способно сотворить чудо. Но чудо стоит денег, а у нас их нет.

Бессилие накатывает волнами, обжигая вены расплавленным свинцом. Я стискиваю зубы так сильно, что, кажется, они вот-вот раскрошатся. Кулаки сжимаются сами собой, до белизны костяшек. Внутри бушует буря – хочется крушить, ломать, рвать на себе волосы от отчаяния. Но здесь нельзя. Здесь царит тишина – оглушительная, пронзительнее любого крика. А Лика спит, и я не имею права её разбудить. Не имею права.

Цифры из разговора с врачом вспыхивают в мозгу, словно раскалённые добела молнии. Сумма… чудовищная, непосильная. Даже если продать всё до последнего гвоздя в нашем ветхом доме, даже если пойти на преступление – всё равно не хватит. Никогда не хватит.

– Воронов? Ты здесь?

Голос медсестры Ольги вырывает меня из этого кошмара из цифр и расчётов. Она смотрит на меня своим уже привычным взглядом – в нём усталость и жалость, которую я ненавижу.

– Твой отец… он внизу. Его не пустили – он не в том состоянии, чтобы кого-то пускать. Но спустись, пожалуйста. Он пугает всех своим видом.

В её глазах – немой призыв: не связывайся. Он пьян.

Я молча киваю, не в силах выдавить ни слова. Гнев – острый, знакомый до боли – на мгновение вытесняет бессилие. Он осмелился прийти сюда? После всего?

Осторожно высвобождаю свою руку из слабой хватки Лики, поправляю одеяло. Её губы чуть шевелятся, словно она что-то шепчет во сне.

– Не уходи, Макс… – слышу я её шёпот.

Сердце замирает, будто кто-то сжал его ледяной рукой.

– Я скоро, Ликс, – шепчу в ответ, касаясь её горячего лба. – Я скоро вернусь.

Каждое слово даётся с трудом, словно горло сдавило стальными тисками.

Спускаюсь по лестнице, чувствуя, как свинцовое бессилие сменяется обжигающей яростью. Она – мой щит, моё оружие. С ней легче дышать, легче держать себя в руках.

В вестибюле вижу его – прислонился к стойке информации, шатается из стороны в сторону. Глаза мутные, рубашка мятая, а запах перегара окутывает его, как ядовитое облако. Заметив меня, он пытается принять важный вид, но получается лишь жалкая пародия.

– Максимка! – его голос звучит хрипло и громко. Люди оборачиваются, и мне хочется провалиться сквозь землю. – Я хочу к своей дочери! Почему меня не пускают, а?

Каждый его вздох, каждое слово – словно плевок в лицо Лике, маме, мне.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорю я, стараясь говорить спокойно. Не хочу, чтобы другие люди видели этот позор.

– Не ври мне! – он грозит мне пальцем, его голос становится всё громче. – Я имею право видеть свою дочь!

– Успокойся, – пытаюсь урезонить его, но он уже не слышит.

– Нет! Я требую, чтобы меня пропустили! Моя дочь там, я должен её увидеть!

Его крики привлекают внимание. Люди начинают собираться вокруг. Медсёстры пытаются успокоить его, но он только распаляется.

– Уберите руки! Я имею право!

В этот момент появляется охрана.

– Мужчина, вам нужно успокоиться.

– Не трогайте меня! Я отец!

Он начинает размахивать руками, пытается прорваться к лестнице. Охрана пытается его удержать, но он сопротивляется.

– Прекратите! – кричу я, но он не слышит.

Ситуация накаляется. Люди в панике отступают. Медсёстры в ужасе наблюдают за происходящим.

– Успокойтесь, или мы будем вынуждены применить силу! – предупреждает охранник.

– Да что вы себе позволяете?! – орёт отец, пытаясь вырваться.

Охрана действует решительно. Его выводят из больницы. Я подхожу к поста медсестёр.

– Пожалуйста, – умоляю я, – позвольте мне остаться здесь на ночь. Я не могу оставить Лику одну.

Одна из медсестёр, Ольга, смотрит на меня с сочувствием.

– Хорошо, Максим. Ты можешь остаться. Мы устроим тебя в комнате отдыха.

Я киваю, благодарный за эту возможность. Отец уже исчез за дверями больницы, а я возвращаюсь к Лике.

Она всё так же спит, и я снова беру её руку. Моя тюрьма. Мой смысл.

Внезапно слышу обрывки разговора двух медсестёр у поста:

– Бедный мальчик…

– Да, такое испытание для ребёнка…

Я закрываю глаза, стараясь не думать о том, что произошло. Сейчас главное – Лика. Всё остальное может подождать.

Поднимаюсь по лестнице, стараясь не слушать, но слова сами врываются в сознание, пронзая его острыми иглами.

– …да, в их колледже сбор организовали. Для его сестры, бедняжки.

– Сколько же там собрали?

– Говорят, уже больше ста тысяч! Учителя, родители, дети… даже та новенькая, дочь мэра, крупно скинулась, говорят…